НОВАЯ АБЕВЕГА - 1

М. ВЛАСОВА
НОВАЯ АБЕВЕГА
русских суеверий
ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ СЛОВАРЬ
Санкт-Петербург
«Северо-Запад»
1995
ББК 82. ЗР-6
В 58
Научный рецензент – А. Ф. Некрылова; Художник Борис Забирохин
Власова М. Новая АБЕВЕГА русских суеверий. – СПб.: изд. «Северо-Запад», 1995
В 58
ISBN 5-8352-0469-8
«Новая АБЕВЕГА русских суеверий» – первый с XVIII века словарь пантеона низших мифологических
существ русского фольклора. Не претендуя на исчерпывающий, словарь тем не менее дает представление о
сложном комплексе русских верований, сохранивших свою активность с дохристианских языческих времен.
Издание снабжено вступительной статьей, библиографией и дополнительными справочными материалами.
Издание иллюстрировано двенадцатью черно-белыми литографиями петербургского художника Б.
Забирохина.
© Власова М., 1995
© Забирохин Б. Рисунки и оформление, 1995
© «Северо-Запад», 1995
® «Северо-Запад». Зарегистрированная торговая марка. Охраняется законом.
Человек создан как отражение
тайны, которая управляет миром.
А. Мень
О НЕЗНАЕМОМ
Что такое «русские суеверия», о которых говорится в заглавии книги? В сущности, они до
сих пор окружают нас в обыденной жизни. Суеверия отражены в привычных нам
поговорках, присловьях, приметах, действиях. Так, столкнувшись с неприятной
неожиданностью, мы говорим: «Не было печали, да черти накачали», а совершив
необдуманный поступок – «Черт попутал». Потерявший нужную вещь нередко призывает:
«Черт, черт, поиграй да отдай!», почти не вдумываясь в то, что стоит за этими словами, и
уж тем более не всегда веря в существование играющего похищенными вещами черта.
Рассыпав соль, мы, опасаясь ссоры с кем-либо, обычно трижды бросаем ее через левое
плечо. Если в окно вдруг начинает биться или влетает птица, многие (иногда вспомнив,
что говорила по этому поводу бабушка) считают, что эта птица – предвестница беды.
Когда в семье умирает кто-то из близких, на поминальный стол помещают прибор и
рюмку с вином для покойного; часть еды, питья оставляют и на кладбище в поминальные
дни, разбрасывают на могилах зерна, крошат на Пасху яйца.
Подобные обычаи, приметы, присловья, иногда, по видимости, необъяснимые, связаны с
областью народных верований. Смысл многих из них можно понять, зная, как
воспринимали мир, во что верили наши предки. Суеверия, верования – существенная
область народного мировоззрения, целый мир, складывавшийся на протяжении
тысячелетий.
С другой стороны, под суевериями нередко понимаются небольшие рассказы о
покойниках, домовом, лешем, о разных сверхъестественных существах и необъяснимых
явлениях. Некоторые из таких повествований мы считаем «бабушкиными сказками» (и
действительно, часть из них унаследована из прежнего, нередко крестьянского быта);
другие пересказываем сами, верим в них, пытаемся объяснить.
Поразительна живучесть таких рассказов и соответствующих им суеверных
представлений в современной (даже городской) среде, их приспособляемость к казалось
бы стремительно меняющемуся миру. Особенно устойчивы представления, связанные с
покойниками, домовыми, колдунами, колдуньями, знахарями, повествования о которых
широким потоком хлынули сейчас даже на страницы газет. Это не удивительно, потому
что всплеск «суеверного сознания» обычно характеризует кризисные эпохи в жизни
общества, свидетельствует об известном неблагополучии, шаткости человека в мире, где
он ощущает себя окруженным невидимыми, неведомыми, зачастую представляющимися
враждебными силами и существами.
Цель этой книги – рассказать о верованиях русских крестьян XIX-XX вв., в основном
относящихся к области так называемой «низшей демонологии». В словаре описываются
верования, обычаи, связанные с нечистой силой, разнообразными духами, демонами,
которые, по поверьям, могут окружать человека в повседневной жизни – дома, в лесу, в
поле, в дороге; они свои в каждой деревне, в каждом ручье, болоте и, соответственно,
отличаются от высших божеств, от Бога, подчинены им, являя собой как бы «низший
уровень» народных верований.
В книге рассказывается о верованиях крестьян европейской части России и Сибири. К
сожалению, материал, изложенный в словарных статьях, далеко не исчерпывающий и
может быть расширен, дополнен. Одна из причин этого – непростая история изучения
крестьянских верований России, сравнительно небольшое количество серьезных,
систематических трудов по этой теме (и тем более трудов сводных, охватывающих и весь
комплекс верований, и различные регионы страны).
Интерес к собиранию, изучению народных верований проявился в России еще в XVIII в. в
связи со стремлением русских просветителей воссоздать систему славянской мифологии
(по аналогии с античностью). По-видимому, именно с этой целью (выявляя сходство
фавна и лешего, пенатов и домовых и т.п.) собирал материал по русским верованиям М. В.
Ломоносов.
«Обращение русских просветителей к материалам устного поэтического творчества, к
мифологии связано со стремлением воспитать у сограждан высокое уважение к
национальной культуре, – отмечает В. П. Зиновьев. – Н. И. Новиков считал, что полезно
изучать иноземное, но стыдно не знать своего. М. И. Попов (1768), М. Д. Чулков (1782)
сделали попытки привести в систему образы русской мифологии» [Зиновьев, 1987].
И хотя такие попытки не были основаны на систематической собирательской работе, а
публикации носили характер скорее развлекательный, не следует умалять заслуг их
авторов. Название этого словаря – сознательное повторение в несколько видоизмененном
виде заглавия книги М. Д. Чулкова «Абевега русских суеверий».
Один из первых серьезных научных трудов по народным верованиям – «Русские
простонародные праздники и суеверные обряды» (1837–1839) – принадлежит
И.М. Снегиреву. Приблизительно с середины XIX в. сведения об обычаях, обрядах,
поверьях крестьян разных районов России начинают собираться более или менее
систематически. Перечень основных исследований XIX–XX вв., так или иначе
касающихся проблем низшей демонологии, читатель найдет в конце книги. Здесь же
отметим, что верования русских крестьян привлекали внимание известнейших
собирателей, исследователей, к примеру, В. В. Даля, А. Н. Афанасьева, С. В. Максимова.
В XIX в. мир народных поверий был отнюдь не чем-то отстраненным и пережиточным
даже для высокообразованных городских жителей. Связь между крестьянским и
«городским» мироощущением еще не разорвана: народные поверья, суеверия – часть
сказочного мира детства многих городских жителей России XIX в. Этот волшебный
детский мир во многом определял и своеобразно окрашивал научные и художественные
интересы выраставших обитателей помещичьих усадеб, деревень, небольших городков.
Образы крестьянских поверий, рассказов, сказок были хорошо знакомы А. С. Пушкину и
Н. В. Гоголю, И. С. Тургеневу и Н. С. Лескову. Они питали их творческую фантазию.
Позже, в конце XIX – начале XX в., суеверные представления крестьян нашли отражение
в творчестве Ф. Сологуба, А. Блока, А. Ремизова (этот список можно продолжать
бесконечно, что сделает сам читатель).
«Очарованный быт не обыден, он светится магическим светом», – писал А. А. Блок,
утверждая, что «заговоры, а с ними вся область народной магии и обрядности оказались
тою рудою, где блещет золото неподдельной поэзии; тем золотом, которое обеспечивает и
книжную, «бумажную» поэзию вплоть до наших дней» [Блок, 1962].
В послереволюционной России, где последовательно разрушались традиционный строй,
уклад крестьянской жизни (как и сама деревня) и насаждалось единое коммунистическое
мировоззрение, продолжение собирания и изучения народных верований было даже
небезопасным. В виде парадокса отметим, что, уничтожая основы крестьянского
миросозерцания, власти успешно использовали некоторые его существенные стороны.
Так, официальное наделение В. И. Ленина (как и прочих руководителей высокого ранга)
почти сверхъестественными способностями привело к тому, что на Русском Севере
(Мурм., 1982) к Ленину (как, впрочем, и к А. С. Пушкину) стали обращаться во время
гаданий с просьбой «показаться и открыть будущее». Одна из крестьянок Смоленской
области рассказывала, что перед началом Отечественной войны наблюдала пророческое
видение на небе: «Открылось все... И явились Хрущев, Маленков... и кто-то третий».
Сумев разрушить «высокий» строй народного миросозерцания, уничтожить многие из
лучших его сторон, власти так и не искоренили «низший уровень» верований (возможно,
и потому, что, по гениальной догадке Ф. М. Достоевского, находились с бесами в
некотором родстве). Одно из многочисленных свидетельств этому находим, например, в
дневниках О. Ф. Берггольц. Она была поражена обилием суеверий в послевоенной
деревне и так описывает реакцию местного парторга на самоубийство женщины: ««А что
удавилась – в худой след попала!» В худой след верят здесь твердо» [Берггольц, 1991].
И все же, несмотря на то что традиционный мир деревни стал в XX в. для многих из нас
своеобразной Атлантидой, «затерянным материком», разрозненные сведения о котором
сохранились в не очень понятных нам обычаях, поверьях; несмотря на то что изучение
бытующих крестьянских поверий велось после 1917 г., в общем, «подспудно», в 50–80-х
гг. публикуются интересные работы по этой теме, в том числе касающиеся верований из
области низшей демонологии, рассказов о нечистой силе [Токарев, 1957; Померанцева,
1975; Толстой, 1974, 1976; Успенский, 1982; Черепанова, 1983; Зиновьев, 1987 и др.].
К сожалению, научные интересы многих исследователей во второй половине XX в.
сосредоточились на изучении белорусских и южнославянских верований. Они и оказались
собранными, описанными достаточно полно, систематически, в отличие от верований
великорусских, отрывочность сведений о которых составила основную сложность при
работе над книгой, предопределила доминирование в ней собирательских материалов XIX
– начала XX в.
Охарактеризовать «низший уровень» верований можно, лишь определив его место в
комплексе народных воззрений, в крестьянском миросозерцании. Ограничусь здесь
самыми общими соображениями.
Очевидно, что истоки многих даже современных крестьянских верований уходят в
глубокую древность. Однако первые более или менее систематические свидетельства о
вере наших «непосредственных предков», восточных славян, относятся к концу I – началу
II тысячелетия н. э.
Кроме поклонения высшим божествам восточнославянского пантеона (Перуну, Велесу,
Мокоши – здесь я перечисляю лишь тех, названия и суть которых не вызывают
противоречивых научных толкований), в историко-литературных памятниках Древней
Руси упоминается о почитании славянами стихий – прежде всего воды (источников, озер,
рек), огня, а также растительности, камней. Часто говорится и о почитании умерших.
Известно, что славяне поклонялись рекам, нимфам и некоторым другим духам, которым
приносили жертвы, а потом гадали о будущем [Гальковский, 1916].
В уставе св. Владимира читаем о молениях «под овином, в рощении или у воды». Кирилл
Туровский восклицает: «...уже бо не нарекутся Богом стихии, ни солнце, ни огнь, ни
источники, ни древеса», а формула отречения от язычества, приписываемая Ефрему
Сирину, призывает не делать ничего, что «совершается обыкновенно у источников, под
деревьями и на перекрестках». В первом Тайноводственном поучении новокрещаемым св.
Кирилл Иерусалимский осуждает обычай «возжигать свечи и кадить при источниках и
реках».
Основываясь на анализе историко-литературных памятников Древней Руси, Е. В. Аничков
отмечал: «Культы огня под овином, у воды и священных деревьев составляют самые
главные черты народной веры наших предков» – и делал вывод о том, что в историко-
литературных источниках «о водяных культах упоминается еще чаще, чем о почитании
огня – сварожича». Основу же веры восточных славян составляет, по его мнению,
«обращение непосредственно к стихиям», «к самой природе, как таковой» [Аничков,
1914]. На основе тех же материалов Е.Г. Кагаров утверждал, что «древнейшей ступенью
славянской религии был, по-видимому, аниматизм», то есть своеобразное мировоззрение,
«по которому вся природа оживлена, наделена особой самостоятельной жизнью»
[Кагаров, 1918].
Кроме высших божеств и «живых» стихий, в древнерусских памятниках есть упоминания
о существах, по-видимому, наиболее близких к тем, о которых идет речь в этой книге, –
об упырях и берегинях, вилах, роде и роженицах, а также о волхвах, кудесниках,
чародеях.
Вообще же составить исчерпывающее представление о характере верований,
мировоззрении восточных славян I – начала II тысячелетия н. э. на основании имеющихся
отрывочных материалов трудно. Скорее возможно иное: выяснить, вера в какие существа
и силы свойственна русским крестьянам XIX-XX вв.; прослеживается ли она у наших
отдаленных предков, оказываясь, таким образом, наиболее устойчивой, характерной.
Сохраняющаяся вплоть до XIX-XX вв. особенность верований крестьян – это почитание
«живых» стихий, прежде всего земли в соединении с водой. «Полагаем, что культ земли
сохранился в своей древнейшей форме, – пишет Н. М. Гальковский, – это почитание без
храмов, обрядов и даже без определенно выраженной идеи; в основе этого культа лежит
сознание близости и зависимости от земли... Такое сознание присуще всем людям»
[Гальковский, 1916].
Сходным остается в XIX-XX вв. и отношение к воде, также считающейся «живой»: даже в
последней четверти XX в. на севере России местами сохраняется запрет ходить после
захода солнца по воду. Запрет этот мотивируется тем, что «вода спит – отдыхает» и ее
«нельзя будить» (Мурм., Волог., 1982-1988).
Вода в разнообразных состояниях – вода рек, озер, дождевая, ключевая – играет особую
роль и в повседневном быту крестьян XIX-XX вв., ив больших календарных праздниках,
обрядах. Во многих губерниях России встречать весну выходили именно к рекам, к воде.
Как и птицы, пробуждающиеся ручьи, родники, вскрывающиеся ото льда реки были
первыми вестниками весеннего воскресения земли, будущего расцвета природы.
Крестьяне говорили, что «на Сороки (22 марта) прилетает кулик из-за моря, приносит
воду из неволи», а апрельские ручьи «землю будят». В крестьянском календаре отмечали
все особенности «поведения» родников и ручьев, время вскрытия рек, сроки половодья:
«Если в марте вода не течет, в апреле трава не растет»; «Раннее вскрытие реки обещает
хороший покос» и т.п.
Согласно народной космогонии, вода со всех сторон обтекает, покоит на себе землю. По
некоторым поверьям, именно водной дорогой умершие отправляются в свои
расположенные за морем жилища; поэтому, к примеру, на Пасху кидали в реки яичную
скорлупу, чтобы вода принесла покойным весть о празднике. В воззрениях народа вода
была не только «путем умерших», но и «дорогой в будущее», хранила будущее – этим
объясняется распространенный обычай гадать по воде. Так, в Тульской губернии на
первой неделе Великого поста крестьяне выходили к рекам, прислушивались: не шумит
ли вода? Если вода шумела, как жернов на мельнице, это предвещало летом большие
дожди и грозы. Если вода стонала, как ребенок или старая баба, ожидались беды, пожары,
смерти, землетрясения.
Вода ключей, ручьев, озер и рек, некогда воспринимавшаяся как кровь, бегущая по жилам
матери-земли (откуда и «мать-сыра земля»), представлялась хранительницей плодородия,
благополучия, жизненных сил: мир в восприятии крестьян пронизан разнообразными
сакральными силами, в том числе – исходящими от «живых» стихий. В календарных
обрядах отразились представления о необходимом ежегодном кругообороте сил жизни и
плодородия, объединяющих в единое пульсирующее целое землю, растительность и
людей.
С другой стороны, мир, согласно народным воззрениям, наполнен и разнообразными
магическими влияниями, часто неясного происхождения и непредсказуемыми – подобно
внезапному порыву ветра, вихрю. Действиям таких сил обычно приписывались
отклонения от правильного течения жизни, беды, порча и т.д. Их источниками,
распорядителями (влияющими и на силы плодородия) могли быть и наделяемые
сверхъестественными способностями люди – волхвы, колдуны, ведьмы.
Бытие человека в восприятии крестьян неразрывно слито с бытием окружающего мира.
Особенно хорошо это видно на материале давних и устойчивых поверий, связанных с
умершими. «Считая себя происшедшим из земли, древний человек ставил чрез это
происхождение [себя] в родственную связь с окружающим растительным царством», –
пишет А.Н. Соболев, полагая, что растения и деревья представлялись поэтому не
мертвыми, а подобными человеку живыми существами, получившими из одной
материнской утробы свое бытие [Соболев, 1913]. Самые значительные весенние
праздники (Пасха, Троица), как и другие большие праздники крестьянского календаря,
связаны с поминовением усопших – родителей, предков. «Родители из могил теплом
дохнули», – говорили крестьяне о первой весенней оттепели, словно вместе с
пробуждающейся землей просыпались, начинали свободнее дышать усопшие
(аналогично: «Зима установится – мертвецы спать уложатся»).
По распространенным представлениям, покойные родственники, предки не исчезают
бесследно, но продолжают «жить», участвуя в делах семьи, крестьянской общины. При
этом понятия о посмертной участи человека двойственны и даже «тройственны» – он и
становится частью окружающего природного мира, и переходит в иной мир, и продолжает
обитать в месте своего погребения, где его посещают живые и откуда он приходит
навестить родной дом.
Особое внимание в крестьянских поверьях уделяется необычным и опасным покойникам,
знавшимся с нечистой силой, колдунам и ведьмам, а также умершим неестественной
скоропостижной смертью (убитым, самоубийцам, пропавшим без вести и т.п.). С одной
стороны, таких мертвецов «не принимает земля»; они «доживают свой век», прерванный
нежданной кончиной, скитаясь по земле в своем же, лишь несколько измененном облике
(иногда в облике такого мертвеца «ходит нечистый»). Люди, погибшие в пределах
владений лесных и водяных духов, попадают в их распоряжение и сами становятся
лесными и водяными «хозяевами»; убитый может «прорасти травой, деревом»; самые
беспокойные умершие (прежде всего, самоубийцы) «носятся вихрем», вызывая ненастья и
бури (здесь, как отмечает В. Соловьев, трудно различить «душу умершего и духа
стихийного»: «покойник и дух ветра, грозы – одно и то же» [Соловьев, б. г.].
Вообще же для мировоззрения крестьян характерна целостность, синкретичность
восприятия мира во всех его частях и проявлениях, постоянное ощущение
взаимозависимости людей и природного универсума, включенности человека в
космоприродный ритм. Человеческая судьба угадывалась по полету птицы, движению
облака, кружению венка в воде, а жизнь могла уподобляться дню с восходом, полднем и
закатом или году с Рождеством, весенним расцветом и осенним увяданием.
Крестьяне не стремились выделиться из природы, бороться с нею. Важнейшим для
занимающихся сельскохозяйственным трудом людей было ощущение стабильности,
уверенности в постоянстве ежегодного кругооборота, закономерной смены времен года,
необходимой для того, чтобы посеять, вырастить и собрать урожай, составляющий основу
пропитания, благополучия семьи, основу будущего урожая.
Е.В. Аничков назвал веру крестьянства сельскохозяйственной. Это определение,
безусловно, правомерно, но оно и узкоутилитарно, поскольку интересы занятого трудом
на земле человека не исчерпывались выполнением в срок определенных работ.
Достаточно вспомнить, что и начало сева, и окончание жатвы, например, отмечались как
большие праздники, сопровождаемые различными обрядами, песнями, играми. Польза и
красота, материальные и духовные интересы в жизни крестьян обычно неразделимы, а
годовой цикл воспринимается ими не просто как смена времен года, но как кругооборот
сакральных, дарующих жизнь и плодородие сил земли, универсума,
«Вся __________народная жизнь и поэзия славянина дышит... благодарственным благоговением к
природе в малейших даже явлениях ее жизненных сил, – писал в XIX в. Дм. Шеппинг, –...
земная природа стала для него <славянина> неприкосновенным святилищем всех его
верований и мерилом всех его понятий» [Шеппинг, 1849].
В центре внимания оказывается, прежде всего, ежегодная «драма жизни земли» и
неразрывно связанного с ней человека. В размеченном праздниками и обрядами
кругообороте участвуют не только «живые» стихии, не только силы плодородия, но и
разнообразные духи, обитающие в воде, земле, воздухе и порожденные ими; «хозяева»
стихий, «хозяева» крестьянского дома и подворья – лешие, водяные, домовые, полевики,
полудницы, русалки, черти и т.п.
По народным поверьям, наступление весны праздновали и леший, и водяной. В один из
дней середины марта с домового слезала старая шкура. В это время он или томился,
«желая жениться на ведьме», или беспричинно тосковал, не узнавал своих домашних,
отбивал аппетит курам, кусал собак и подкатывался хозяевам под ноги, так что ходить по
двору, особенно вечером, становилось небезопасным. Водяному же, чтобы заручиться его
благоволением, по вскрытии реки приносили жертву, чаще всего – лошадь (иногда
обмазанную медом и обвязанную лентами). Тем не менее почти все подобные существа в
воззрениях крестьян не просто духи природы или персонификации ее сил; представления
о них сложны, неоднозначны, складывались на протяжении столетий. Правда, сами
наименования «леший», «водяной», «домовой» появились на Руси сравнительно недавно –
не ранее XVII-XVIII вв. О.А. Черепанова отмечает, что, подобно многим «прозрачно
мотивированным» названиям (леший – «лесной», домовой – «обитающий в доме»), они
принадлежат к сравнительно поздним лексическим пластам [Черепанова, 1983]. По ее же
мнению, лешему и водяному верований XVIII-XX вв. предшествовала «лешая и водяная
сила» русских заговоров XVII в. Это, вероятно, и есть сила, исходящая от «живых» воды и
леса.
Однако можно утверждать, что представления о существах, схожих с водяными и
лешими, были распространены и ранее XVII в. Именно эти представления нашли
отражение в средневековых житиях святых, где водяные и лешие нечистые, демоны
проявляют себя, в общем-то, так же, как водяные и лешие крестьянских рассказов XIX-XX
вв. (топят людей, заводят путников в чащу и на обрыв и т.п.). Влияние устной,
фольклорной, и письменной традиций здесь было, по-видимому, взаимным.
То же самое можно констатировать и в отношении беса-хороможителя, наиболее ранние
упоминания о котором относятся в XIV в. Он очень напоминает «современного»
домового. Огненному змею верований XIX-XX вв. тождествен змей, действующий в
средневековых повестях, и т.п.
Вообще разноликие бесы – вездесущие, всепроникающие существа – часто упоминаются
в историко-литературных памятниках. Своим обликом, действиями они напоминают и
чертей (само название «черт» появилось в России, видимо, не ранее XVII в.), и водяных,
леших, домовых, короче говоря – разноликую нечистую силу (см. БЕС).
Существа, упоминания о которых можно отнести к наиболее устойчивым и древним,
прослеживаемым с начала II тысячелетия, н. э., – упыри (сохраняющие свое название и в
XIX-XX вв. опасные, неумирающие мертвецы), берегини (соотносимые многими
исследователями с русалками), а также наделяемые при жизни сверхъестественными
способностями люди – волхвы, колдуны, ведьмы.
Таким образом, самыми давними, стабильными оказываются понятия о «живых»
мертвецах, о колдовских силах и влияниях и о духах природы, связанных с водой (Е. В.
Аничков, по всей вероятности, обоснованно считал «требы упырям и берегиням» «ядром
древнерусских верований») [Аничков, 1914].
Говорить о совокупности образов низшей мифологии как о некоей четкой системе трудно.
Складывавшиеся по-разному и в разное время, эти образы скорее сосуществуют, а не
взаимодействуют в определенно очерченных систематических рамках.
В русских народных верованиях мы не найдем той стройной, отстоявшейся картины
взаимоотношений богов, божеств, духов и той определенной совокупности мифов,
которая есть, например, в греческой мифологии. Видимо, здесь сказалась и сложная
история нашего народа, практически до середины II тысячелетия н. э. (да и позже, если
включить сюда колонизацию, присоединение новых земель) находившегося в движении,
становлении. Сказались, думается, и особенности национального характера, подвижного,
восприимчивого, но и несколько неопределенного, «текучего»; имело значение также и
то, что представления о низших духах и божествах очень долго оставались достоянием
устной традиции и не подвергались литературной обработке, как это случилось с
античными мифами.
И все же совокупность восточнославянских божеств низшего ранга имеет ряд вполне
определенных характеристик: все они связаны с личным («домашним, семейным»)
вариантом народной религии и с воззрениями, пожалуй, дополнительными к тем, которые
прослеживаются в обрядах.
Прежде всего, едва ли не каждый из образов духов дома, природы, как справедливо
отмечает С.А. Токарев, сложен [Токарев, 1957]. До сих пор дискутируется и то, каким
образом возникали, складывались у разных народов представления о тех или иных духах,
мифических существах. Здесь отмечу только, что наиболее распространенная точка
зрения связывает их происхождение с анимизмом, когда, вслед за всеобщим
оживотворением объектов и явлений окружающего мира, возникает представление об
особых духах, в них обитающих, которые вначале неразрывно с ними связаны, а затем
обретают самостоятельное бытие (от «живого» дерева – к обитающему в нем духу и духу-
»хозяину» деревьев). Однако это не единственное из возможных объяснений, не
единственный путь сложения понятий о разнообразных духах, демонах. Важную роль
могли играть и тотемические верования, и представления о «личных» духах-
покровителях, помощниках человека, некогда приобретавшихся во время инициации, в
обрядах посвящения. Последнее особенно хорошо видно на материале верований,
связанных с домовым, который в поверьях ряда районов России сохраняет полузвериное-
получеловеческое обличье, являясь одновременно двойником человека, распорядителем
его судьбы. Очень важным был и культ мертвых, предков, присоединяемых к сонму
сверхъестественных обитателей, вод и лесов, – главенствующих и среди животных, и
среди людей. Подчеркнем также, что целый ряд мифических персонажей (памха,
полуденник и т.п.) в верованиях русских крестьян вообще не обнаруживает связи с
конкретно очерченной субстанцией: подобно «живому» вихрю, такие существа сохраняют
неясное, «стихийное» обличье;
как бука – лишены определенных очертаний; как встречник или полуночь – не имеют
ясного облика и являют собой персонифицированное опасное время, случайность, болезнь
(то есть «демона случайности», представления о котором есть у многих народов).
Кроме того, божества низшего ранга не просто многолики, они словно хранят в себе те
стадии формирования верований, которые, казалось бы, должны последовательно
сменять, вытеснять друг друга.
Так, леший в верованиях крестьян XIX-XX вв. действительно часто антропоморфен
(человекоподобен). Но в быличках, рассказах о нем он либо «летит вихрем», «приходит
бурей и облаком», либо (а то и одновременно) проявляет и ведет себя как конь; его
постоянное место обитания – дом или дворец в лесу, но он и «проваливается на зиму под
землю» и т.п. Водяной «плещется то человеком, то рыбою», он то тождествен «живому»
озеру и стремительному речному валу, то появляется в облике почтенного седобородого
патриарха. Бытование подобных «смешанных образов» доказывает не только
«сосуществование на одной территории элементов разных эпох и разных форм
дохристианского религиозного (мифологического) сознания» [Толстой, 1976], но и их
«сосуществование в рамках одного образа».
Все __________это не позволяет нарисовать какую-то единую и однозначно-определенную картину
возникновения и развития представлений о божествах низшего ранга (например, от
неясных и звероподобных обликов к антропоморфным, наделенным четкими функциями).
Тем не менее здесь можно выявить ряд закономерностей.
По-видимому, расплывчатые, неконкретные представления о разнообразных,
наполняющих мир существах и силах (принимающих то одни, то другие облики, а то и
вовсе лишенных определенного обличья) если и не предшествовали конкретным (как
полагает ряд исследователей и что противоречит изложенной выше анимистической
теории), то, по крайней мере, оказались в верованиях русских крестьян очень
устойчивыми. Они постоянно сосуществуют с понятиями о мифических существах
определенного облика. «До христианства в представлениях славян, надо полагать, не было
силы «нечистой» и, уж конечно, «рати Христовой», – пишет Н. И. Толстой, – а была лишь
одна сверхъестественная сила, имевшая довольно неясные и расплывчатые формы и
населявшая, по верованиям древних славян, весь окружавший их мир» [Толстой, 1976].
В средневековой Руси подобная сила соотносилась, вероятно, прежде всего с бесами,
появляющимися и в доме, и в лесу, и в воде и наделяемыми почти универсальными
способностями.
В поверьях русских крестьян XIX-XX вв. разнообразные лесные, водяные и прочие
обитатели часто именуются одинаково, что свидетельствует об их, в общем-то, едином
восприятии (например, шишига – и нечистая сила вообще, и черт, чертовка, домовой;
шишок – и домовой, и черт, и банник; невидимые (невидимая сила, невиданная сила,
незнати) – это и водяные, банники, и проклятые, и т.п.). Нечистые духи сплошь и рядом
неотчетливо различаются и по своему облику, по действиям: и водяной, и леший живут в
болоте [Ушаков, 1896], дают рыбу (Волог.); женщина, искупавшаяся в лесном пруду,
просит прощения у лешего (Олон.) и т.п.
Очевидно, что постоянным и общим в характеристике таких существ остается
представление о них как о невидимой, невиданной силе. Проявления этой не всегда
конкретного облика силы обычно описываются крестьянами в безличной форме: с
каменки «разит» каменьями (Новг.); «стукочет, кричит» на вышке (Новг.); «бросает на
пол» ночующего в лесной избе (Олон.). В поверьях XX в. неопределенность проявлений
«нечистых», пожалуй, усиливается: караулящего трактор мужика «дергает за одеяло»
(Новг.); в сумерки на сенокосе «ляскает» (Новг.); в лесу «поет», «гудит», «шумит»,
«свистит», «кидается головнями» (Муры.); в озере «булькает», «ухает» (Новг.) и т.п.
Установить, кто стоит за подобным явлением, не всегда возможно (по крайней мере, без
некоторого насилия над традицией в ее конкретном бытовании). Представления о неясном
облике нечистой силы оказываются, таким образом, не только устойчивыми, но и
наиболее «перспективными» для сохранения и бытования поверий, поскольку самый
общий, неконкретный абрис верований легче наполнить разнообразным (в том числе
изменяющимся, новым) содержанием.
Важным здесь оказываются две тенденции: 1) «историческое» формирование
совокупности определенных мифологических персонажей на основе представлений о
разнообразных силах универсума и 2) сохраняющееся в XIX-XX вв., видимо, все же
изначально не вполне ясное понятие об этих силах, о нечистой силе.
Это, конечно, не означает, что совокупность духов и божеств низшего ранга совсем не
поддается формальному описанию, систематизации. Наиболее традиционное и
общепринятое их разделение – на «духов природы» (леший, водяной и т.п.) и «духов
дома» (домовой, кикимора и т.п.). Обычно отдельно описываются черт (бес), змей, а также
наделенные особыми свойствами и способностями «человеческие» существа – проклятые,
покойники, ведьмы, колдуны. Более или менее самостоятельные группы составляют
«хозяева» подземных недр (кладовики); детские страшилища (бука, вова, мамай и т.п.);
предвестники судьбы, Смерть (белая женщина); существа, персонифицирующие болезни,
опасное время, случайности (встречник, полуночь, притка, лихорадки, оспа и т.п.), и,
наконец, нечистая сила неясного облика.
Очевидно, что «деятельность» этих существ охватывает почти все стороны бытия
крестьян. Внимательный читатель словаря обратит внимание и на разнообразие,
своеобразие мифологической лексики, где многочисленные названия могут относиться к
одному и тому же сверхъестественному существу. Эта особенность связана, прежде всего,
с табуированием имен нечистых духов. Веря в силу и действенность слова, имени,
которые способны не только призвать, но и словно бы материализовать своего носителя,
крестьяне избегали называть нечистых «истинными» именами. О черте говорили
«лукавый», «враг», лихорадку величали «теткой», «кумой», домового – «доброхотом» и
т.п. Все такие заместительные наименования не случайны – они отражают представления
об облике, местообитании и занятиях соответствующего сверхъестественного существа,
характеризуют отношение к нему. Так, домовой – «большак» (старший в доме), или
«подпечник» (обитает под печью), или «голбешник» (живет в голбце); он «пастень» (схож
с тенью) или «лизун» (любит лизать волосы, шерсть, иногда облизывает посуду) и т.п.
Необходимо также помнить, что вышеприведенная классификация, различающая духов и
божеств низшего ранга то по основному месту обитания, то по функциям, достаточно
условна. Конкретные проявления почти каждого из сверхъестественных существ
многообразны, а их образы неоднозначны. Так, скажем, леший в поверьях русских
крестьян – степенный «хозяин» определенной территории, деревьев, зверей, «лесной
патриарх», покровитель охотников, пастухов, с которым можно заключить соглашение. В
то же время леший – стремительный всесокрушающий вихрь, кучер на тройке быстрых
коней. Он «хватает» проклятых, может быть непредсказуем, иногда без видимой причины
уводит в лесную чащу, губит людей и т.п. Кикимора – и «дух дома», и «предвестница
судьбы»; русалка – «дух природы», но и покойница, она помогает обильному цветению
хлебов и предсказывает несчастья.
Такая многозначность образов духов и божеств низшего ранга связана не только со
спецификой их формирования и бытования (о чем говорилось выше), но и с тем, что
посредством их действий объяснялось как правильное течение жизни (определенный,
установленный порядок в лесу, в доме, в поле), так и различные отклонения,
неожиданности. Попытаемся в самых общих чертах обрисовать, каким образом духи и
божества низшего ранга вписывались в представления крестьян XIX-XX вв. о мире,
универсуме.
Этот универсум, в общем, тождественный природному, включает в себя социум – обычно
небольшую крестьянскую общину (деревня, село), находящуюся в окружении
близлежащих сел, лесов, полей. Отдаленные и «городские» реалии чужды этому миру, так
же как и высшие власти, часто наделяемые колдовскими способностями, сакрализуемые
(такой разрыв сыграл и продолжает играть трагическую роль в истории русского
крестьянства).
Подчеркнем, что верования населяют сверхъестественными существами, наделяют
особым смыслом реальный окружающий крестьян мир. В нем оказываются
сосуществующими два (или даже несколько) планов, миров, соположенных друг другу –
«наш» и «иной».
Обитатели такого «условного иного мира», в том числе духи и божества низшего ранга, в
зависимости от обстоятельств то видимы, то невидимы для людей. Леший может «водить»
сбившегося с дороги путника, оставаясь невидимым, но он появляется и в облике, до
мелочей повторяющем человеческий. Проклятые, заклятые, пропавшие без вести
«невидимые люди» незримо окружают живых, но могут показываться им; пока их участь
не определится окончательно, они то зримы, то незримы.
Попасть в иной мир можно «перевернувшись», «перекинувшись» через условную границу
– пень с воткнутым ножом, ножи, коромысло, ветку, веревку. Люди, наделяемые особыми
способностями (ведьмы, колдуны), как и прочие сверхъестественные существа, легко
«переворачиваются» из одного мира в другой; обычные люди переходят в него по смерти.
Тем не менее уловить грань между этими мирами достаточно сложно, поскольку иной
мир нередко – оборотная сторона, то есть просто иной план мира реального. В Холмском
районе Новгородской области показывают несколько вполне конкретных придорожных
камней, на которых, по рассказам местных жителей, до сих пор время от времени пляшут
и поют некие таинственные существа. Точно так же, обычный вороной конь в
крестьянской конюшне во время святочных гаданий становится «конем –
предсказателем», к которому обращаются с вопросами о будущем; разбитые молнией
деревья в лесу служат домами для погубленных детей и т.п. Таким образом, иной мир в
представлениях крестьян как бы «вложен» в мир реальный, выявляет его особый, высший
смысл. Поэтому даже при отсутствии стройной совокупности «мифов-рассказов» о мире в
имеющихся сейчас материалах мы можем констатировать, что универсум в
представлениях русских крестьян выстраивается как мифологизированный. А. Ф. Лосев
отмечал, что взаимоотношение «разных слоев действительности» в мифе
«характеризуется не как дуалистически-метафизически-натуралистическое
противостояние», но «как символическое, т.е. иерархийно различаемые в мифе слои бытия
должны отождествляться вещественно, т. е. так, чтобы была одна неделимая вещь со
смысловой игрой взаимораздельных, но и взаимообщающихся и даже
взаимоотождествляющихся энергий разных планов действительности» [Лосев, 1991].
В верованиях русских крестьян разные планы действительности нередко проступают
сквозь обыденную реальность в определенных сакральных центрах, пространствах. Эти
пространства (в которых чаще всего и возникают божества и духи низшего ранга) могут
соотноситься с местами концентрации разнообразных сверхъестественных сил, прежде
__________всего, с водой в разнообразных состояниях, что соответствует ее особому месту в
верованиях восточных славян. Так, по поверьям, «огня черт боится, а в воде селится»
(Тамб.); на ночь черти входят в непокрытый сосуд с водой (Новг.); нечистая сила очень
любит воду и не упускает возможности поселиться в ней [Пащенко, 1905] и т.п. Вода –
естественное местообитание водяного, русалки, но, кроме них, лихорадок, черта и даже
лешего. Часто леший и нечистая сила обитают и показываются в таком опасном и
двойственном (ни вода, ни земля) месте, как болото.
Излюбленные места пребывания и появления чертей, полевиков, межевиков, оборотней,
ведьм, еретиков, вихря, встречника и т.п. – разнообразные «пути и границы» (дороги,
межи), а также перекрестки.
Менее ярко выражены в поверьях XIX-XX вв. представления об обитании
сверхъестественных существ в воздухе, хотя большая их часть наделена способностью
стремительно передвигаться, то есть летать, или, подобно бесам, «невидимым людям»,
«обитать чуть выше уровня земли». Кроме «живого вихря», преимущественно воздушным
путем, в представлениях крестьян, перемещаются «болезни-поветрия», и воплощающий
случайность, схожий с порывом ветра встречник и др.
Вообще говоря, и все эти персонажи скорее вездесущи, нежели «воздушны», к тому же
лешие, полевики, болезни и даже русалки нередко появляются из-под земли и уходят
(проваливаются) в землю. Это связано не только с тем, что, как полагает ряд
исследователей, после христианизации Руси небо остается за высшими, христианскими
божествами (которые вытесняют низших), но, прежде всего, с доминированием «темы
земли» в верованиях крестьян-земледельцев, синкретичностью, целостностью восприятия
ими окружающего мира.
Можно выделить пространства традиционно притягивающие к себе разнообразные
«существа и силы» (нечистых духов, покойников и т.п.) и в пределах деревни, села. Это
церковь (церковная колокольня), а также кладбище и пустые (отдаленные, заброшенные)
постройки; из «новых реалий» XIX-XX вв. опасными считаются присутственные места
(казенные и училищные здания) и даже трактор. Притягательны для нечистых овин,
гумно, рига. В крестьянском доме, на подворье низшие божества и духи
сосредоточиваются в хлеве и в бане, а в доме, пожалуй, чаще всего у печи (под печью, за
печью, на печи, у трубы и т.д.). Печь в избе – своеобразный микрокосм, дом в доме, где
могут обитать и часто показываются домовые, кикимора, покойники, нечистая сила.
Оговорим, что, хотя, по мнению некоторых исследователей, пространство дома
полностью «закрыто», защищено от проникновения лесной, водяной и прочей нечисти,
лешие (и даже водяные, русалки) могут посещать деревни, проникать в дома, черти и
проклятые свободно забираются в избы и уносят то, что «положено не благословясь», а
домовые духи и покойники, по мнению крестьян, могут находиться в доме постоянно.
Таким образом, крестьянский дом в поверьях, особенно связанных с областью низшей
демонологии, не обособлен от окружающего мира: «С одной стороны, дом принадлежит
человеку, олицетворяя вещный мир человека. С другой стороны, дом связывает человека с
внешним миром, являясь в определенной степени репликой внешнего мира, уменьшенной
до размеров человека» [Цивьян, 1978]; «дом может быть «развернут» в мир и «свернут» в
человека» [Байбурин, 1983].
Все вышеперечисленные, выделяемые в поверьях пространственные отрезки можно в
целом охарактеризовать как небезопасные, «насыщенные трансчеловеческим
присутствием» [Элиаде, 1987]; возникающие в них «трансчеловеческие силы и существа»
двойственно влияют на судьбу человека: они необходимы и опасны, способны и помочь, и
погубить.
Многие нечистые (бесы, черти, «невидимые люди» и т.п.) вездесущи и появляются где
угодно, но преимущественно в определенное время суток и года. Можно выделить
периоды календаря, когда, согласно представлениям крестьян, чаще всего появляются и
становятся очень деятельными нечистые духи. Это особо отмеченные, сакральные
(обычно «переходные») периоды суток и года: дни солнцеворотов, большие праздники,
полдень, полночь. В такие моменты максимально напряжены и проявлены все силы
универсума: мир становится «свят» (в праздники) и наполняется различными
сверхъестественными существами.
Так, сибирские крестьяне были убеждены, что во время праздника летнего солнцеворота
«каждая травка полезна», а положенная «на зарю» (под лучи восходящего солнца) –
приобретает особую силу. С цветением папоротника в ночь на Ивана Купалу (6-7 июля)
«цветут и земля, и лес, и вода» [Макаренко, 1913]. Для праздников, отмечающих
глобальные изменения в бытии универсума (дни зимнего и летнего солнцеворотов,
Пасха), характерно и воспроизведение ситуации первотворения, первоначала, то есть
появления и соприсутствия всех сил и существ мира (в том числе и обычно находящихся
«на том свете» покойников) на земле, меж; людьми, в «еще не ставших» пространстве и
времени.
Такие дни – своеобразные празднества всех сил и существ, наполняющих универсум: на
Страстной неделе празднуют овинный, лесной, с которыми нужно христосоваться;
ведьмы на Пасху обязательно приходят в церковь (Сарат.) и т.п.
Аналогично, во время Святок, Петрова дня, Воздвиженья и некоторых других праздников,
вся «утварь поганая выходит», то есть активизируются существа, от которых во многом
зависит бытие мира и человека. Напомним, что после христианизации Руси они были
отнесены к разряду нечистой силы, но так и не стали в воззрениях крестьян
исключительно вредоносными. По распространенным представлениям, «празднующей»,
«гуляющей» и «играющей» нечистой силы нужно остерегаться, но, с другой стороны, в
это время можно успешнее всего заключить с ней союз, добыть волшебные предметы,
заручиться благоволением нечистых, помощью при гаданиях и т.п. «Отношения» же с
нечистой силой обычно сугубо частные, личные, влияющие на отдельную человеческую
судьбу или на судьбу семьи. Перефразируя приведенную выше цитату, можно сказать, что
духи и божества низшего ранга являются персонификациями и репликами действующих в
универсуме сил, «уменьшенными до размеров отдельной человеческой судьбы».
Сходно со временем больших праздников характеризуется в воззрениях крестьян и время
весеннего, летнего («полдневного») расцвета земли, когда появляются и действуют
существа, от которых зависит плодородие полей, созревание хлебов, – полудницы,
русалки («Рожь цветет – русалка сидит в хлебе»; там, где бегают русалки, трава и посевы
становятся гуще и т.п.)
Год и сутки в народных представлениях изоморфны. Поэтому в суточном цикле
сверхъестественные силы и существа проявляются почти так же, как в годовом.
Появление практически всех мифологических существ в рассказах крестьян может быть
соотнесено с определенным временем. Чаще всего это период между одиннадцатью и
двенадцатью часами ночи, закат, сумерки, полдень, то есть «переходные» моменты дня,
ночи.
Так, например, водяной, по поверьям, особенно опасен в полдень, полночь (реже – на
закате) (Орл., Новг., Волог.); духи луговики, полевики, колодезники в двенадцать дня и
перед закатом выходят из нор (Тульск.). Жители многих районов России считали, что
«лих час» (время особой активизации нечистой силы) бывает перед восходом, закатом, в
полночь, в полдень.
В поверьях русских крестьян есть низшие духи и божества, появление которых вообще
неразрывно связано с определенным временем суток (кикимора показывается только
ночью, полудница – только в полдень и т.п.). В таких образах прослеживаются отголоски
специфической мифологизации пространства и времени, когда и то и другое
представляются чем-то вполне материальным и неразрывным (то есть опасное время
воспринимается как опасный отрезок пространства, сходный с границей, межой)1.
Поэтому по своим истокам и сути многие сверхъестественные существа не только духи
природы, дома, но и духи опасных мест, опасного времени, особо влияющие на судьбу
человека. Есть в крестьянских поверьях и существа, персонифицирующие «опасное время
в чистом виде» – полуночь, полуночник.
В пределах опасных отрезков времени и пространства, чреватых появлением различных
представителей нечистой силы, человек должен быть очень осмотрительным, следовать
ряду правил (начиная от шутливых рекомендаций типа: «Не ходи при болоте – черт уши
обколотит» – и кончая представлениями о том, что купающихся в полдень и без креста
может утянуть водяной, работающих или оказывающихся в пути после заката солнца –
напугать и увести леший и т.п.)
Действиями различных мифологических существ (особенно в определенных отрезках
«пространства-времени») нередко объяснялись неожиданные, нежелательные события,
внезапные повороты в человеческой жизни, случайности.
1 Специфическая черта крестьянских верований – материальное восприятие идеальных для нас явлений и
понятий. Так, душа, в представлении крестьян, вполне телесна: в момент смерти для нее ставят чашку с
полотенцем, чтобы, покинув тело, она «вымылась и утерлась» (Новг.); душа – маленький человечек –
помещается в голове и груди, причем «голова души находится в голове человека, а туловище – в груди,
ногами упирается в грудо-брюшную преграду» (Новг.) и т.п.; материален, телесен (и нередко «одет и обут
так же, как был похоронен») являющийся после смерти покойник; конкретно-материальным может
представляться и слово: действие произнесенного недоброго слова уподобляется физическому удару, его
можно поймать в шапку и т.п.
Поскольку человек искони пытался осмыслить, «приручить» происшествия, никак не
поддающиеся истолкованию, опасное время могло представляться неопределенным,
невычислимым.
Такие воззрения наиболее ярко отразились в поверьях о «злых», «худых» часах, минутах и
даже секундах, когда судьба человека особо подвержена действию таинственных сил. Так,
«уносит» в один момент, и всего такая в сутках – одна секунда (Волог.); «сманить»
лешему дана одна минута в сутки (Волог.); проклятый «в дурной час» прямо попадает «на
худой след» (Новг.); леший и удельница вредят человеку две минуты в сутки (Олон.).
Подобные верования, по крайней мере на севере и северо-западе России, бытуют и сейчас:
человек блуждает в лесу, если выйдет из дому «в худой день или час» (Арх., Новг.).
Существенность и давность этих воззрений на Руси прослеживается и в историко-
литературных свидетельствах. Так, старец Филофей и Максим Грек доказывали, что «злые
дни и часы Бог не творил», и осуждали тех, кто верил в эти дни и часы, утверждая, что над
судьбой человека властен один лишь Бог [Гальковский, 1916].
Согласно представлениям крестьян, есть и невидимые опасные пространства, предсказать
местонахождение которых почти невозможно («след», «дорога лешего», «худой след»,
«дорога домового»); попадание на них человека нередко ведет к гибели, опасному
заболеванию. Однако и попадание на след лешего однозначно гибельно именно при
совпадении с «недобрым», опасным временем.
Итак, наряду с общеизвестными, опасными в представлениях крестьян, есть и неведомые,
непредсказуемые пространственно-временные отрезки, особо открытые для «игры»
сверхъестественных сил. Беды, гибель людей в их границах предопределены, а не
объясняются нарушением каких-то установленных законов, правил. Такие представления
дают ответ на вопрос, почему нежелательные последствия (как и превратности
человеческой судьбы) не всегда имеют очевидные причины, рациональные истолкования.
Рассказы об «уносе», «уводе» людей нечистой силой «в худую часину» популярны среди
крестьян и в XIX и в XX вв. И леший, и водяной, и черт выступают в них прежде всего как
порождения (или персонификации) невычислимого опасного времени, случайности. Есть
в крестьянских поверьях и существа, являющие собой «материализованные случайности в
чистом виде». Это, например, нежданно налетающий на путника встречник.
Отметим, что почти все существа, присутствующие в разных отрезках мифологического и
одновременно реального «пространства-времени», при обычном течении жизни чаще
всего невидимы, будь то персонифицированные силы природы или «силы случайности»,
покойники, предки, «хозяева», распорядители разных пространств и постепенно
«обросшие семьей и бытом» распорядители определенных сфер жизни природы и
человека и т.п. Хотя благополучный ход бытия, определенный, установленный порядок
вещей в поверьях связывается с незримой деятельностью лесных, домовых и прочих
духов, видеть их все же нежелательно.
Иногда духи и божества низшего ранга, персонифицирующие разнообразные силы
универсума, в рассказах крестьян лишь «появляются-исчезают» в определенных отрезках
«пространства-времени» (в его наиболее важных точках, а также на границах, «швах»,
«стыках»). Они как бы демонстрируют и свое в них присутствие, и, возможно, скрытый за
обыденным мифологический план и ход бытия, мифологическое устройство мира, во
многом определяемое деятельностью сверхъестественных существ. В первую очередь это
касается русалок и водяных, которые показываются из воды и обычно тут же исчезают
при появлении человека (ср. рассказы о русалках, мелькающих в зреющем поле).
Наиболее часто духи и божества (если они вольно или невольно не призваны человеком)
появляются перед какими-либо переменами в жизни людей или становятся причиной
неожиданных, случайных событий. Так русалки «плещутся» перед утоплением человека;
домовой, обычно незримый, «наваливается», становится видимым перед бедами,
переменами в доме. В одном из рассказов, записанных в Новгородской области, домовой
неожиданно возникает перед испуганной женщиной и заявляет: «Еще не так тебя
испугаю!» – после чего она падает, ушибается и вскоре умирает.
П.Н. Рыбников в статье, посвященной верованиям крестьян Заонежья, отмечает, что
«лесовик и вся его стихийная братия» появляются перед бедой [Рыбников, 1910]. Этот
перечень примеров можно продолжить.
Таким образом, представления о целом ряде духов и божеств низшего ранга в верованиях
крестьян – результат стремления осмыслить, объяснить бытие универсума и связанного с
ним человека в самых разных проявлениях – и в правильном сезонном и суточном
кругооборотах, и.в случайных, непредсказуемых проявлениях. При этом одно и то же
сверхъестественное существо может выступать и как дух природы, и как рачительный
«хозяин» (и в поверьях описывается, как жить с ним в ладу), и как воплощенная
случайность, встречи с которой можно избежать, соблюдая ряд известных правил, но
далеко не всегда – как не всегда предсказуемы и объяснимы беды, превратности
человеческой жизни.
По наблюдениям автора этой книги, многоликая нечисть зачастую проявляется в поверьях
как воплощенная случайность, формирующая отдельную человеческую судьбу со всеми
ее неожиданностями, превратностями, полностью устранить которые не могут ни
календарные или семейные обряды, ни соблюдение принятых правил поведения.
Нечистые возникают не только в особых, «переходных» пространственно-временных
отрезках, но и в самых важных, «переходных» моментах жизни людей. Они опасны в
период от рождения и до крещения ребенка (могут похитить его, подменить), они
«портят» свадьбу, стремятся завладеть только что умершим человеком и т.п.
Можно высказать предположение, что при формировании многих мифологических
представлений (и те, что лежат в основе поверий русских крестьян, не исключение)
преимущественное внимание обращалось не столько на «правильный» ход жизни, сколько
на отклонения от него (мифологическая казуальность характеризуется тем, что основное
внимание может уделяться прежде всего случайности, которая как бы порождает
причинность).
В многочисленных крестьянских рассказах XIX-XX вв. о встречах с нечистой силой, где
она порою выступает как своеобразный «демон случайности», неожиданные,
неординарные события находят свое объяснение, подводятся под известные «образцы»,
«архетипы случайностей» (сюжеты таких повествований часто типичны, повторяемы). С
другой стороны, множественность объяснений, как и многоликость, многосмысленность
обличий нечистой силы, предполагает и достаточную свободу, гибкость трактовок.
То же самое можно отметить и в отношении верований, связанных с наделенными
сверхъестественными способностями людьми, покойниками, ведьмами, колдунами. И
здесь преимущественное внимание обращается на события неординарные, изменяющие
ход жизни. Появление умершего вне поминальных дней воспринимается как
нежелательное и считается возможным источником несчастий для живых людей (болезни,
смерти и т.п.); «живой» мертвец, еретик, – существо исключительно вредоносное; ведьма
часто почитается основной причиной самых разнообразных несчастий – от засухи до
порчи и эпидемии.
Колдуну в крестьянских поверьях, пожалуй, более свойственна положительная роль
устранителя порчи и несчастий. Здесь, по-видимому, сказывается и традиционное,
сохраняющееся в XIX-XX вв. восприятие колдуна как особо «сильного», старшего в
колдовской иерархии чародея, волхва, а с другой стороны, не менее традиционное
отношение к связанной со стихийными, природными силами женщине как к существу
опасному, хотя и насущно необходимому. Именно совокупность женских духов и божеств
в крестьянских верованиях наиболее устойчиво связана со стихией воды, плодородием,
деторождением, со смертью и с прядением (в том числе – с прядением «нитей судьбы»),
то есть с самыми основами бытия. Чаще всего женское обличье принимают болезни,
смерть. В то же время особо действенным в некоторых критических случаях жизни
крестьянской общины (при повальных эпидемиях) считалось именно женское колдовство.
Соответственно представления о мужских духах и божествах низшего ранга в поверьях
XIX-XX вв. более подвижны, изменяемы, бытовизированы.
Необходимо __________напомнить, что в одной из распространенных народных легенд
происхождение нечистых духов связывается со свержением с неба восставших против
Бога ангелов: те из них, которые упали на воду, стали водяными, на леса – лешими, и т.п.
Несмотря на популярность такого объяснения, оно, безусловно, имеет достаточно позднее
происхождение, привнесено извне и «приспосабливает» народные верования к
христианству.
Охарактеризовать соотношение языческих и христианских элементов в воззрениях
русских крестьян достаточно сложно: они обычно неразделимы, составляют единое целое,
единую веру, которую, безусловно, нельзя назвать «двоеверием» (более удачно она
именуется сейчас «народной религией»).
Так, например, церковь, где днем служит священник, а ночью могут отправлять свои
службы нечистые, покойники, – это не две разные церкви, а одно священное, пронизанное
сакральными силами пространство. В какой-то мере возникновению таких воззрений
способствовали и сами церковные власти, которые стремились сделать свое учение более
популярным, доступным. Так, иногда рекомендовалось строить храмы на месте языческих
святилищ (интересно, что в поверьях Олонецкого края (XIX в.) уже водяные любят
селиться возле церквей и распределяются по приходам).
Можно с уверенностью сказать, что со времен христианизации Руси и на протяжении
всего II тысячелетия н. э. церкви зачастую воспринимались крестьянами как особые,
«колдовские» места, а священники, церковный причт – как своеобразные волхвы,
колдуны.
Усвоена и творчески переработана русскими крестьянами была, прежде всего, внешняя,
так сказать, «зрелищная», обрядовая сторона христианства. Этому способствовало и то,
что многие священные предметы, действия, символы (например, яйцо, крест и т.п.), в
свою очередь, наследовались христианством из других мифологий, религий. Постоянным
здесь оставалось представление об особой, исходящей от священных предметов,
действий, слов (и безотносительной к понятиям «добра» и «зла», «язычества» и
«христианства») магической силе: молитвы, священные предметы воспринимались
крестьянами как нечто волшебное, колдовское. К примеру, великорусы полагали, что от
козней колдуна помогает троекратное чтение молитвы «Да воскреснет Бог» с конца;
чтобы отыскать убийцу, необходимо было читать ту же молитву с конца, но по утрам и
двенадцать раз подряд (Новг.); обращаясь к силам иного мира, переворачивали церковные
свечи; при напастях и тяжбах служили «забидящему Богу» с «забидящей свечой» (вверх
ногами) (Сарат.).
Магическую силу, проявляющуюся в различных случаях жизни, сохраняло, в воззрениях
крестьян, почти все, что каким-то образом соприкасалось с церковью и церковной
службой: от лихорадки помогала «херувимская зола», т. е. зола из кадила от ладана,
которым кадили во время херувимской, а чтобы куры хорошо неслись, необходимо было
накормить их зернами, украденными из воза священника (Сарат.),
Как своеобразные идолы, божки иногда воспринимались иконы: в некоторых губерниях
России существовал обычай поклоняться лишь своим иконам (нередко именуемым
«Богами»: «Заведи сам себе какого-нибудь Бога и молись ему»; при отлучении от церкви
хозяина иконы они выносились из храма [Успенский, 1982].
Двойственный, полуязыческий-полухристианский строй понятий и жизни,
полуязыческое-полухристианское мировоззрение, тяготеющее к формальному,
«внешнему» соблюдению обрядов и «многобожию», В. Соловьев называл средневековым
[Соловьев, 1988]. Думается, однако, что усиленное внимание многих наших
современников к чисто внешней стороне христианства (надел крест – и стал другим), а
также к колдунам, полтергейстам и тому подобное свидетельствует о том, что
«языческий» строй мировоззрения не изживается в определенный исторический отрезок
времени, но присутствует и в современном мире.
В сферу единой в своих проявлениях народной религии оказались втянутыми не только
слова и предметы, но и образы: многие функции языческих божеств перешли к
христианским святым, и, напротив, языческие духи и божества «приспособились» к
церковной службе и календарю. Особенно ярко такой симбиоз проявляется в праздниках
крестьянского календаря, где почитание христианских святых, Богородицы органически
слито с почитанием сил природы. Так, например, 7 апреля, Благовещение – это и большой
Богородичный праздник, и праздник встречи весны, весеннего пробуждения: в Орловской
и Смоленской губерниях 7 апреля «звали весну». На Благовещенье пережигали соль,
которая считалась целительной для скота, пекли просфоры и, освятив их, клали в
приготовленное для будущего сева зерно. Иногда в кадку с зерном 7 апреля ставили образ
Богородицы. Позже, отправляясь сеять, старший в доме делил благовещенскую просфору
между всеми членами семьи. Часть просфоры сеятель брал с собой в поле и,
помолившись, съедал перед самым посевом. «В иных же местах сеятели зарывали
частичку этой просфоры в землю, – сообщал в конце XIX в. из «глубинки» священник
Н.Н. Н...лов, – мотивом к этим обычаям служит взгляд на Богородицу как на
властительницу жизни пробуждающейся природы и яровых посевов в частности» [Н...лов,
1891].
Как говорилось выше, многие большие годовые праздники отмечаются всеми силами и
существами, населяющими мир, безотносительно к их «христианскому» или
«языческому» происхождению: Троица – «гулянье» русалок, Воздвиженье – особенный
день для змей и разнообразных лесных обитателей и т.п. Один из любимых праздников
сверхъестественных существ – Пасха; по распространенным поверьям, на Пасху черти,
подобно людям, катают на перекрестках крашеные яйца. Вообще же одно из самых
дорогих для нечистых духов подношений – яйцо, в том числе крашеное, пасхальное.
Облики и занятия духов и божеств низшего ранга в крестьянских верованиях нередко
зеркальны по отношению к обликам и деятельности святых, наследующих языческим
божествам. Так, например, св. Егорий в поверьях ряда районов России почитается
«хозяином зверей» (на низшем уровне это леший), но в то же время и образ лешего
вбирает в себя черты, свойственные облику св. Егория, всадника, воина в парадном
одеянии. Поэтому, выгоняя скотину в поле 6 мая, в Егорьев день, крестьяне (и особенно
пастухи) старались заручиться и благоволением св. Егория, и расположением «лесного
хозяина», лешего. Аналогично домового, невидимого попечителя домашнего скота,
«закармливали», угощали 11 февраля, в день св. Власия, покровительствующего
домашним животным.
Таким образом, отношение к разнообразным духам природы и дома после принятия
христианства оказалось двояким: с одной стороны, от них ограждались молитвой и
крестным знамением, с другой – с ними христосовались на Пасху. И в положении
нечистой силы лесные, водяные, домовые духи продолжали играть важную роль в жизни
крестьян, о чем свидетельствует и популярная поговорка: «Богу молись, а черта не гневи».
Многие духи природы и дома сохранили двойственный, отнюдь не противный Богу и
человеку характер: водяные бывают добрые, отчего в некоторых озерах нельзя утонуть
(Волог.); лесовик «праведен» и без причин не трогает человека (Олон.); домовые и
водяные могут делать добро (Яросл.), водяной хорошо относится к тем, кто жертвует ему
(Тульск.), и т.п. Дуализм, как «результат долгой эволюции, вначале не имел никакого
отношения к этическим категориям добра и зла, ограничиваясь сферами полезного и
вредного для человека, светлого и мрачного, веселого и страшного, открытого и
обманчивого в деятелях природы», – это наблюдение [Штернберг, 1936] вполне
применимо и к верованиям XIX-XX вв. из области низшей демонологии.
Можно сказать, что религия русских крестьян, став христианской, осталась в
значительной степени пантеистической, поскольку центральное место в верованиях по-
прежнему отводится природе, земле; многообразные духи природы, а также души
умерших, иные сверхъестественные существа продолжают населять окружающий мир,
влияя на его бытие.
Одно из немногих, по-видимому привнесенных христианством, качеств нечистых духов
(проявляющихся в основном у чертей и бесов, но отнюдь не всегда) – стремление
искушать человека (особенно праведного), преследовать его, вмешиваться в его жизнь
(обычно нечистые вредят не по собственному почину, но лишь будучи «призваны»
неосторожным произнесением своего имени или опрометчивыми поступками людей;
нередко человек попадает в поле их действия и совершенно случайно – например
наступив на невидимый «след лешего», и т.п.).
В то же время заклятые праведниками бесы, черти в средневековых житиях святых
трудятся во славу церкви: водят священнослужителей в Иерусалим, помогают строить
Киево-Печерскую лавру и т.п.
Естественно, что такой взгляд на духов и демонов далек от канонического церковного. Но
это не значит, что необходимо, не вдумываясь, игнорировать его или искоренять как
порочный. До 1917 года изучением народных обычаев и поверий часто занимались
именно священники, особенно сельские пастыри, почитавшие своим долгом прежде всего
уяснить основы народного миросозерцания, а затем уже пытаться изменить его.
Знакомясь с верованиями крестьян XIX-XX вв., наряду с чертами, не вызывающими
сочувствия (например, с жестоким преследованием ведьм, колдунов и вообще всех
почитаемых способными к порче людей, с «обрядоверием», со стремлением бездумно
обожествлять власть и т.п.), нельзя не отметить таких прекрасных качеств народного
мировоззрения, важных и для современного, нередко теряющего душевное равновесие
человека, как ощущение взаимозависимости людей и универсума, представление о мире
как о своеобразном «природном храме», исполненном тайн и благодати. Каждое
движение, действие человека в нем должно быть осторожным, обдуманным.
Именно такое мироощущение, сходное с миросозерцанием крестьян растерзанной в XX в.
русской деревни, находит отражение и продолжение во многих памятниках искусства и
литературы, в прозе Л. Толстого, И. Бунина, М, Пришвина, в стихах Н. Клюева, С.
Есенина, Б. Пастернака.
Остается добавить, что при почти полном разрушении в XX в. традиционного уклада,
быта русской деревни, росте городов, переселении в них массы сельских жителей (хотя
этот процесс – в меньших масштабах – начался ранее XX в.), многие верования, связанные
с областью низшей демонологии, все же бытуют в деревне и сейчас, сохраняя свой самый
общий абрис, но постепенно теряя связь с традиционным укладом, бытом. Некоторые из
них перешли в городскую среду, продолжают бытовать в ней.
В деревне конца XX в. сохраняются представления о разнообразно проявляющейся,
действующей нечистой силе (часто неясного облика), которая может напугать или
«увести», «унести» людей: человек уходит на голоса, мычание коровы (В. Сиб.); «уводит»
голосом мужа (Мурм.); в болоте «гонятся, плачут, хлопают в ладоши» (Новг.) и т, п. В тех
случаях, когда природу проявляющейся таким образом нечистой силы можно установить,
«уводят и уносят» в крестьянской традиции XX в. в основном «лесной нечистый» и черт.
Распространенными и в сельской, и в городской среде второй половины XX в. остаются
представления о ведьмах, колдунах, о возможности таинственного, колдовского влияния,
колдовской порчи. Такие воззрения, традиционные для крестьян старшего возраста, более
разнообразны и подвержены изменениям у горожан.
К бытующим сейчас и в городе, и на селе можно отнести представления о домовом,
обычно невидимо проказящем и вредящем в доме, о продолжающих «жить» покойниках.
В современных деревенских рассказах умершие мужья посещают жен, покойная бабушка
навещает внуков (Новг.). В современном «городском» сюжете мастер геологической
экспедиции встречает возле дома умерших родителей [«Аномалия», 1992]; продолжают
жить на иных уровнях мира и являться людям Дж. Ленном, В. Высоцкий, О. Даль
[«Аномалия», 1991, 1992]. Формы явления умерших, способы их существования
осмысливаются в таких рассказах по-разному, но лежащее в их основе представление о
единстве и непрерывности бытия, как и понятие о многоуровневости, многоплановости
мира, остается неизменным. Интересное развитие и в крестьянской, и в массовой
традиции конца XX в. получает мотив явления высокой женской фигуры в белом (реже –
в красном). Подобное существо если не генетически, то по традиционной форме и смыслу
явления (предвестник несчастья) соотносимо с марой, с кругом «мерещущихся» и
одновременно влияющих на судьбу человека персонажей.
Суеверные представления городских жителей (или все более и более нивелирующейся
массы жителей городов и деревень), конечно, должны изучаться, описываться отдельно.
Тем не менее пока предположительно заметим, что массовое сознание конца XX в.
выстраивает свою «картину мира», ориентируясь в том числе и на традиционные образы
деревенских поверий. Кроме того, ряд наиболее устойчивых и самых общих
представлений (о «жизни» за гробом; о наличии иных, соположных нашему миров; о
являющихся человеку из иных уровней мира высших силах) можно очень условно назвать
«крестьянскими»: они обладают удивительной устойчивостью и повторяемостью в разные
эпохи и у разных народов. Точнее было бы сказать, что повторяемы некоторые самые
общие структуры осознания действительности, которые обнаруживают себя как
мифологические «непреходящие основы» современного массового осознания. В
сущности, оно и в конце XX в. не может примириться с абстрактной идеей небытия и,
утверждая непрерывность, значимость существования человека в мире и вечности,
продолжает воплощать отвлеченные понятия в конкретно-материальной форме.
Вопросы о том, какие явления физического или духовного мира могут порождать
суеверные представления и образы, насколько реальны сверхъестественные силы и
существа, я сознательно вынесла за рамки этой книги и Предисловия, отметив лишь
повторяемость многих образов, представлений и как можно более подробно их описав.
Дело не только в том, что попытки таких разысканий увели бы нас в область
парапсихологии, оккультных наук и т.д. Как мне кажется, некоторые основополагающие
тайны человеческого бытия (даже при наличии многочисленных попыток разгадать их)
останутся все же тайнами для живущих.
Я люблю кладбищенской сторожки
Нежилой, пугающий уют,
Дальний звон и с крестиками ложки,
В чьей резьбе заклятия живут.
Зорькой тишь, гармонику в потемки,
Дым овина, в росах коноплю...
Подивятся дальние потомки
Моему безбрежному «люблю»...
Н. Клюев
Даже при той колоссальной ломке, которая произошла в России за последние 70– 80 лет,
когда «все смешалось», наша независимость от опыта, физического и душевного склада
предков лишь видимая. И для того чтобы лучше понять себя, наш сегодняшний мир,
постараться избежать будущих ошибок, нужно заглянуть в прошлое, и в том числе – в
прошлое крестьянской России, потому что многие из наших предков были именно
крестьянами. К сожалению, мы гораздо лучше осведомлены, например, о доктринах
буддизма, нежели о религии и взглядах собственного народа, пусть бессознательно, но
поддерживая насаждаемое после 1917 года пренебрежение к «неофициальной»
отечественной истории и культуре, к истинной, не «отлакированной под колхоз»
духовной культуре крестьянства. Пожеланием отнестись к этой культуре серьезно я и
заканчиваю вступление к «Новой АБЕВЕГЕ», которую посвящаю старшему поколению
крестьян России.
М. Власова
P.S. Словарь содержит пока лишь самый общий абрис доступного автору материала.
Материал этот, не претендующий на полноту охвата, все же достаточно обширен и
разнообразен. Сведения извлекались из историко-литературных памятников Древней
Руси, где они излагаются, в общем, фрагментарно и нередко с осуждением (из сочинений
отцов церкви, из летописей, житий святых). Более подробные данные о верованиях
крестьян XIX-XX вв. почерпнуты из разнообразных фольклорных и этнографических
публикаций, а также из архивов (в том числе – из личного архива составителя словаря).
Здесь, помимо материалов, собранных по различным программам, опросникам (например,
по программе, составленной в конце XIX в. так называемым «этнографическим бюро кн.
В. Тенишева») (архив РЭМ), существенный интерес представляет такой фольклорный
жанр, как былички, – небольшие суеверные рассказы, в истинность которых верят.
Основные «герои» этого популярного среди крестьян XIX-XX вв. жанра – домовые,
лешие, водяные и прочие нечистые духи, ведьмы, колдуны, покойники. Цитируемые в
словарных статьях материалы приводятся практически без изменений, с сохранением
диалектизмов, стилистических особенностей.
Сведения о духах и божествах низшего ранга расположены в словаре в алфавитном
порядке; каждая из словарных статей открывается перечислением известных составителю
словаря названий того или иного сверхъестественного существа, варьирующихся в разных
районах России (если ударение в названии отсутствует, то оно не ясно), и содержит более
или менее полное описание его облика, местообитания и «занятий», которые также могут
варьироваться в различных регионах. Как уже говорилось, описания эти далеко не
исчерпывающие. Места записи сведений и литературные источники указываются в
скобках. Список сокращений и использованной литературы прилагается к основному
тексту.
Там, где это возможно, объясняется происхождение названия и то, как могли
складываться представления о сверхъестественном существе. В соответствии с
характером материала некоторые статьи (например, о лесных, водяных, домовых духах)
отличаются большей полнотой, другие же коротки и содержат лишь краткие сведения,
которые впоследствии могут быть дополнены (статьи о горных духах, персонификациях
болезней и бед и т.п.).
Кроме того, в тех случаях, где, с точки зрения составителя словаря, представления о
женских и мужских ипостасях духов дома, воды, леса (при сходстве их названий)
складывались и могли бытовать достаточно независимо друг от друга, они описываются в
раздельных статьях (например, раздельные статьи посвящены водянихе и водяному,
лесным девкам и лешему и т.п.).
* * *
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
Амур – бассейн р. Амур
Арх. – Архангельская губерния, область
Астр. – Астраханская губерния, область
Беломор. – бассейн Белого моря
Брян. – Брянская губерния, область
Влад. – Владимирская губерния, область
Волог. – Вологодская губерния, область
Ворон. – Воронежская губерния, область
Вятск. – Вятская губерния
В. Сиб. – Восточная Сибирь
Дон – басейн р. Дона
Енис. – бассейн р. Енисея
Забайк. – Забайкалье
Ирк. – Иркутская губерния, область
Казан. – Казанская губерния
Калан. – Калининская область
Калуж. – Калужская губерния, область
Киров. – Кировская область
Костр. – Костромская губерния, область
Краснояр. – Красноярский уезд Енисейской губернии, Красноярский край
Куйб. – Куйбышевская область
Курск. – Курская губерния, область
Лен. – Ленинградская область
Мурм. – Мурманская область
Моск. – Московская губерния, область
Нижегор. – Нижегородская губерния
Новг. – Новгородская губерния, область
Новосиб. – Новосибирская область
Олон. – Олонецкий край
Онеж. – бассейн Онежского озера (Заонежье, Обонежье, Прионежье)
Оренб. – Оренбургская губерния
Орл. – Орловская губерния, область
Пенз. – Пензенская губерния, область
Перм. – Пермская губерния, область
Петерб. – Петербургская губерния
Печ. – бассейн р. Печоры
Прибайк. – Прибайкалье
Пек. – Псковская губерния, область
Ряз. – Рязанская губерния, область
Самар. – Самарская губерния
Сарат. – Саратовская губерния, область
Свердл. – Свердловская область
Сев. – Русский Север
Сев. Дв. – бассейн р. Северная Двина
Сиб. – Сибирь
Сшиб. – Симбирская губерния
Смол. – Смоленская губерния, область
Ср. Волга – бассейн среднего течения р. Волги
Сургут. – Сургутский край
Ср. Урал – Средний Урал
Тамб. – Тамбовская губерния, область
Гвер. – Тверская губерния
Терек. – Терская область
Том. – Томская губерния, область
Тобол. – Тобольская губерния
Гульск. – Тульская губерния, область
Уфьш. – Уфимская губерния
Челяб. – Челябинская область
Юг – Юг России
Ю. Сиб. – Южная Сибирь
Ю. Урал – Южный Урал
Якут. – Якутия
Яросл. – Ярославская губерния, область
А
АДАМОВЫ ДЕТИ – нечистая сила; домовые, лешие и т.п.
Название восходит к апокрифической легенде о детях Адама и Евы, появившихся на свет
после грехопадения: «Показать их всех на свет Божий Адаму было стыдно, и потому он
скрыл их в избе, бане, в риге, в лесу и в воде, а Бог за эту скрытность сделал так, чтобы
дети праотца навсегда и остались в местах сокрытия, где живут, размножаясь подобно
людям» (Олон.).
В названии Адамовы дети народное переосмысление библейского повествования
объединилось с представлениями крестьян о сонме нечистых (домовых, леших, банников)
как об особых, «потаенных людях», предках, покойниках. Они связаны разнообразными
(родственными, договорными и т.п.) отношениями с теми сверхъестественными силами и
существами, которые, согласно еще дохристианским верованиям, наполняют весь мир –
землю, воды, леса.
АЛБАСТА, ЛОБАСТА, ЛОБОСТА, ЛОПАСТА – русалка, шутовка; водяниха.
«Тута камышами по ночам албаста шатается» (Перм.). «Глядь, ан за ериком-то девка –
знать лобаста – нагишом, чешет голову, а волосы-то длинные-предлинные, а тело-то
лохматое-прелохматое» (Астр.).
Слово албаста, по-видимому, заимствовано из тюркских языков. У татар и киргизов
албаста – злой дух.
В Астраханской и Вятской губерниях албасту описывали как русалку, но русалку
«страшную». Это отталкивающего вида нагая женщина с огромными грудями и длинными
космами волос. Как и русалка, албаста обычно сидит у реки или озера на камне,
расчесывая распущенные волосы. При появлении человека бросается в воду и исчезает.
Лобаста, лобоста, лопаста – несколько видоизмененное название той же «страшной»
русалки. Однако в некоторых районах средней и нижней Волги (например, в Саратовской,
Астраханской губерниях) лобосту описывали как женщину огромного роста – «величиной
от неба до земли».
Тело ее – серая масса, голова косматая, с оскаленными клыками, руки очень длинные,
пальцы скрючены. Лобоста появляется в бурю. Она возникает из тучи, оглушительно
смеется. Встреча с нею гибельна.
«Страшная» албаста-лобоста, скорее всего, отголосок распространенного у многих
народов образа богини плодородия и неуправляемой стихии природы; от нее зависит и
жизнь и смерть человека.
Так, у татар албасты (албасти) – огромное, опасное существо. Издали албасты не более
собаки, но, приближаясь к человеку, становится величиной со стог. Альбасти (альмасти)
таджиков, как и албасты турков, – дух, опасный для родильниц и новорожденных.
Албасты киргизов – злой дух рожениц. Однако, по поверьям, подобное существо не
только опасно, но и необходимо для появления ребенка на свет.
Лобоста Астраханской и Саратовской губерний напоминает албасты татар и киргизов. Но
это не обязательно заимствование. Такие образы могли возникнуть у разных народов
независимо друг от друга.
Длинноволосая, с огромными грудями русалка, именуемая албастой, очевидно, тоже
связана с плодородием и деторождением (см. РУСАЛКА, УДЕЛЬНИЦА), что, правда,
почти не отражено в поверьях XIX-XX вв., где албаста чаще всего просто «появляется –
исчезает» у воды.
АЛБАСТЫЙ, ЛОБАСТЫЙ, ЛОПАСТЫЙ – леший.
По общераспространенным поверьям, леший нередко предстает стихийным духом, он
может быть огромного роста, обычно появляется вместе с бурей и ветром. Властен он и
над жизнью человека, откуда, возможно, и его общее с албастой-лобастой название,
отмеченное в Вятской губернии.
В некоторых районах Урала наименование лопастики (от «лопаста», «лопастый»)
распространилось на всю нечистую силу, и, в частности, на чертей: «Не наше дело попов
судить, на то лопастики есть».
АМБАРНИК, АМБАРНЫЙ – нечистый дух; домовой, живущий в амбаре.
Амбарник – дух амбара, его «хозяин». В отличие от других духов крестьянских
хозяйственных построек – например, от дворового, банника – представления о нем
расплывчаты, а сведения, полученные от крестьян, немногочисленны и отрывочны.
В некоторых губерниях России девушки, отправляясь к амбару во время святочных
гаданий, слушали, как ведут себя его сверхъестественные обитатели. Встав возле амбара,
они приговаривали: «Суженый-ряженый, приходи рожь мерять!» Если после этого
слышалось, что в амбаре сыплют зерно, то считали, что гадающая выйдет замуж: за
богатого; если же чудилось, что пол метут веником, ее ждало замужество за бедняком.
АНТИП, АНТИПКА, АНТИПКА БЕСПЯТЫЙ – черт. Антип, антипка – результат
народной переделки имени противника Бога, Антихриста.
В Пермской губернии антипода Бога называли Антий, Анцият. Так же называли и
подручных Антихриста – чертей. Черт, «антибог», приобрел имя собственное Антип еще
и потому, что называть черта его настоящим именем было небезопасно: произнесение
имени как бы материализовало своего носителя. Прибавка «беспятый» характеризует одну
из существенных деталей во внешнем облике черта, который «потусторонен», «неполон»
– и похож на человека, и отличен от него. «Нечеловеческие» ноги черта в представлении
крестьян напоминают лапы животного или птицы (см. ЧЕРТ).
АНЦЫБАЛ, АНЦЫБАЛ, АНЦЫБУЛ, АНЧИБАЛ, АНЧИБИЛ – болотный черт; водяной;
Дьявол, Сатана.
Название анцыбал нередко относится к нечистой силе, обитающей в болоте (см.
БОЛОТНИК, ЧЕРТ). Это наименование закрепилось в бранных выражениях: «Ах ты,
анцыбал этакой!» (Курск.), «Анчибал ты проклятый!», «Чтоб тебя подхватил анчибил!»
(Орл.).
АНЧИХРИСТ, АНТИХРИСТ, АНШИХРИСТ – Антихрист; черт.
Антихрист (анчихрист) – имя противника Бога, которым крестьяне называли и
подчиненных ему чертей. В поверьях Псковщины аншйхрист не просто антихрист, но
«половина беса».
АНЧУТ, АНЧУТИК, АНЧУТКА (БЕСПАЛЫЙ, БЕСПЯТЫЙ), АНЧУТКИ – нечистый дух,
бес, черт, водяной черт.
«В бане видел чертей, банных анчуток, кикиморами что прозываются» (Симб.); «Штоб
тебя анчутка стрескал, ишь как напужал!» (Дон.); «Пойди-ка ночью в лес, там тебя
анчутка схватит» (Тульск.); «Не ругайся на ночь, анчутка приснится» (Тульск.); «Допился
до анчутков» (Ряз.).
Анчутка – одно из наиболее распространенных названий нечистой силы, черта, чертиков.
Возможно, оно произошло в результате изменения литовского слова Апсш1е – «маленькая
утка». Действительно, анчутка, чертик – существо, связанное с водой, болотом, при этом
он быстро передвигается (летает) (см. ЧЕРТ). Согласно общераспространенным поверьям,
нечистая сила, в том числе черт, «очень любит воду и не упускает возможности
поселиться в ней» [Пащенко, 1905]. На юге России анчутку описывают как водяное
страшилище, живущее в реках и прудах; им пугают детей.
На Орловщине и Тамбовщине анчуткой именовали домового, а в Калужской губернии –
лешего.
На Смоленщине анчутик – «странное название черта, который садится на ноги тому, кто
за столом болтает ногами во время еды, – обыкновенно им пугают детей и подростков».
Эпитеты: «беспалый» и «беспятый» характеризуют «нечеловеческий» облик анчутки-
черта (черта нередко представляли с гусиными пятками).
АРЕД – старый и злой ведун, колдун, знахарь; нечистый дух; черт.
«У, аред тебя подхвати!» (Калуж.); «Я иду, а он на меня как аред из-за дверей, уж я
креститься начала» (Калуж.); «Тогда Буря-богатырь приподнял ее (свинью, в которую
обратилась Баба Яга) и со всего размаха ударил о сырую землю, свинья рассыпалась
аредом» [из сказки] (Оренб.).
Название нечистого духа, черта и связанного с ними особо злого колдуна – аред –
возникло при изменении имени одного из самых ненавистных народу персонажей
Священного Писания – Ирода (Ирод – Иаред – Аред), В народных воззрениях это
персонаж собирательный, отождествляемый то с правителем Галилеи, виновным в гибели
Иоанна Крестителя, то с царем иудейским, по приказу которого избивали младенцев в
Вифлееме. Подразумевая особую жестокость Ирода– Ареда, крестьяне говорили:
«Аредское дело самое злое, ехидное, сатанинское» [Даль, 1880].
По некоторым поверьям, Аред – очень старый колдун, живущий «Мафусаиловы годы»,
откуда и возникла поговорка; «Он живет Аредовы веки, Мафусаиловы годы» [Даль, 1880].
Мафусаил в ветхозаветных преданиях – один из праотцев человечества, прославившийся
долголетием: он прожил 969 лет.
АРХИМАНДРА – дьявол; нечистая сила. «А что, если архимандра приде?» (Тульск.).
АСМОДЕЙ – злой дух, соблазнитель; Дьявол, Сатана; бес.
АСПИД, АСПИДА – змея или змей.
Упоминания об аспидах, «пестрых змеях», чаще всего встречаются в старинных
азбуковниках и заговорах: «Аспид есть змея крылатая, нос имеет птичий и два хобота, а в
коей земле вчинится, ту землю пусту учинит».
Одно из наиболее подробных описаний аспиды приведено М. Забылиным: «На мрачном,
суровом, лесистом севере народная фантазия помещала змею аспиду <... >; эта змея, по
народному мнению, жила в печерских горах, не садилась на землю и на камень».
Заговорить, уничтожить разрушающую все вокруг себя аспиду могли, по поверьям,
колдуны, «знахари-обаянники», которые использовали нелюбовь аспиды к «трубному
гласу»: «Пришедше же обаянницы, обаяти ю, и копают ямы, и садятся в ямы с трубами, и
покрывают дном железным и замазываются суглинком, и ставят у себя уголие горящее: да
разжигают клещи и егда вострубят, тогда она засвищет, яко горы потряситися, и прилете к
яме, ухо свое приложит на землю, а другое заткнет хоботом... Мечущуюся «от трубного
гласа» аспиду знахари-обаянники хватали и держали раскаленными клещами, пока она не
погибала». [Забылин, 1880].
Некоторые исследователи (Н. Сумцов) считают, что змеи-летавцы и упыри (см. ЗМЕЙ,
УПЫРЬ) народных поверий – существа, сходные с «книжным» аспидом.
Аспида – одно из названий змей в заговорах.
АХОХА – лихорадка. Одно из имен двенадцати сестер-лихорадок, «дочерей Иродовых»,
которые представляют собой персонификации разных проявлений болезни (см.
ЛИХОРАДКА). Ахоха, видимо, связано с греческим axos – «физическая боль, страдание»
[Черепановава, 1983].
Б
БААЛЬНИК, БАЛЬНИК, БАЯЛЬНИК – колдун; знахарь.
Баяльник (от «баять» – сказывать, говорить) характеризует колдуна как человека,
способного «чаровать словами и звуками» (баюн – говорун, рассказчик).
БАБА-ЯГА, БАБА-ИГА, БАУШКА ЯГА – сказочный персонаж, обитающий в дремучем
лесу (см. ЯГА).
БАБАЙ – таинственное существо в образе страшного старика, которым пугают детей.
«Баю, баю, баю, бай, Приходил вечор бабай. Приходил вечор бабай, Просил: Леночку
отдай. Нет, мы Лену не дадим, Лена надо нам самим» (Арх.). «Не реви, бабай заберет»
(Свердл.).
Название бабай, видимо, произошло от тюркского «баба», «бабай» – старик, дедушка.
Этим словом (возможно, и в напоминание о татаро-монгольском иге) обозначается нечто
таинственное, не вполне определенного облика, нежелательное и опасное.
В поверьях северных районов России бабай – страшный кривобокий старик. Он бродит по
улицам с палкой. Встреча с ним опасна для детей.
БАБА (ДЕВКА)-НЕРАСЧЕСКА (ПРОСТОВОЛОСКА, ПУСТОВОЛОСКА) – женщина-
ведунья, колдунья; вредоносное существо с непокрытыми (распущенными и
неприбранными) волосами.
Непокрытые и особенно длинные, густые, косматые волосы традиционно наделялись в
поверьях особой силой. Многие мифологические персонажи (например, леший, водяной,
домовой) волосаты и косматы, что свидетельствует об их сверхъестественных
способностях и «трансчеловеческой» сути. В Томской губернии верили, что, если три года
ходить без пояса и не чесать волос, станешь чертом. Ведьму, колдунью обычно
представляли с длинными непокрытыми волосами; распущенные волосы придавали силы
при колдовстве и ведьмам, и крестьянкам, колдующим в особо важных, критических
случаях жизни (в частности, при эпидемиях, падежах скота).
Баба (девка)-нерасческа (простоволоска) чаще всего упоминается в заговорах, имеющих
целью уберечь от бабы (девки)-нерасчески (прострволоски, пустоволоски, косматки,
беловолоски, белоголовки и т.п.), то есть от существа, испускающего злое, колдовское
влияние.
БАБКА-ЗАПЕЧЕЛЬНИЦА – дух дома, «хозяйка» дома в облике старухи, бабушки (чаще
всего невидимой).
«Деды и бабы» (обычно во множественном числе) – давнее, традиционное наименование
предков, покровителей рода, семьи. В русском свадебном заговоре XVII в., например, к
таким покровителям обращаются за помощью: «...родители государи, станьте вы, деды и
бабы и весь род мой, и князя новобрачного постерегите и поберегите на воды и на
земли...» [Черепанова, 1983].
В имени бабки-запечельницы отразилось представление о старшей в доме,
родоначальнице и покровительнице – бабе, бабке, бабушке. Не случайно пребывает она за
печью. Печь в поверьях русских крестьян – особый, теплый, «живой» центр дома, дающий
«еду-жизнь». Печь как бы покровительствует хозяйству, она исцеляет болезни, защищает
членов семьи. Печь – постоянное или временное местообитание (даже «дом») для
домового, некоторых из умерших членов семьи (предков). В поверьях XIX-XX вв. образ
бабушки-запечельницы оттеснен домовым, он сливается с обликами жены домового, его
домочадцев, которые также обитают за печью или под ней.
БАБКА МАРА – фантастическое существо, появляющееся в доме.
На Вологодчине верили, что бабка Мара, старуха, путает и рвет оставленную без
благословления кудель (см. МАРА, КИКИМОРА). Бабкой Марой стращали детей.
БАГА – пугало для детей (схожее с букой, вовой и т.п.).
По поверьям Нижегородской губернии бага горбат.
БАДАЙ, БАДЯ, БАДЯЙ, БАДЯЙКА – страшилище, которым пугают детей.
«Не реви, бадяй заберет!» (Волог.). Облик бадяя расплывчат и таинствен. Это некто
ужасный, часто – немой, безрукий, иногда – хромой__________. Он похищает детей.
БАКАНУШКА, БАКАНУШКА – разновидность духа-хозяина, покровителя дома и его
обитателей.
Солдат, отправляющийся на службу, «близко подойдя к двери голбца, приглашает с
собою идти добрых духов, живущих в доме: «Суседушка-баканушка, пойдем со мной»
(Сев.) (см. ДОМОВОЙ).
БАННАЯ БАБУШКА, БАЯННАЯ МАТУШКА – мифическое существо, обитающее в
бане; дряхлая добрая старушка, лечит от всех болезней.
Появление в бане банной бабушки, сверхъестественной знахарки и повитухи, иногда
непосредственно связано с родами: она как бы приглядывает за роженицей и ребенком и
обычно доброжелательна к слабым и больным. «Баня парит, баня правит, баня все
исправит», – говорили крестьяне.
Баня всегда была насущно необходима для крестьян. Часто жизнь крестьянских детей
начиналась в бане, куда – вместе с повивальной бабкой – удалялась роженица и где она
находилась в течение некоторого времени после родов. «Новорожденного и мать водили
каждый день в баню, мыли и парили, приговаривая: «Банька – вторая мать»« [Авдеева,
1842].
Выпарив роженицу в бане, повитуха парила и новорожденного, обращаясь при этом к
бабушке Соломониде, легендарной восприемнице Христа, – и к самой бане: «Бабушка
Соломоньюшка Христа парила да и нам парку оставила. Господи благослови! Ручки,
растите, толстейте, ядренейте; ножки, ходите, свое тело носите; язык, говори, свою голову
корми! Бабушка Соломоньюшка парила и правила, у Бога милости просила. Не будь
седун, будь ходун; банюшки-паруши слушай: пар да баня да вольное дело! Банюшки да
воды слушай. Не слушай ни уроков, ни причи-щев, ни урочищев, не от худых, не от
добрых, не от девок пустоволосок. Живи да толстей да ядреней» (Вятск.).
Повитуху, помогавшую роженице и присматривавшую за роженицей и ребенком первое
время после его появления на свет, традиционно называли бабкой, бабушкой, баушкой и
почитали, чествовали как наделенного особыми силами, умениями человека.
Банная бабушка – дух, «хозяйка__________» «бани-целительницы и бани-восприемницы».
Упоминания о ней в материалах XIX-XX вв. немногочисленны.
БАННИК, БАЕННИК, БАЕННЫЙ, БАЙНИК, БАННОЙ, БАННЫЙ, БАННЫЙ ХОЗЯИН
(БЕС, ПАСТЫРЬ), БАНЩИК, БАЯННИК – дух, «хозяин» бани.
БАЙНИХА, БАННИХА, БАННИЦА – дух бани в облике женщины.
«В бане видели чертей, банных анчуток» (Самб.); «Овинные, решные, водяные, банные!
Скажите, не утаите, выдадут ли < имя > замуж» [из гадания] (Костр.);
«Вот банный съест тебя, не балуй» (Свердл.); «Овинны, баенны, гуменны, подите царю
мост мостить!» (Арх.).
Банник чаще всего невидим и обнаруживает себя шумом. Как истый хозяин бани, он
изгоняет неугодных ему посетителей, кричит, «стукочет», кидается камнями: «Один
мужик пошел с бабой в баню. Вдруг кто-то застукотал... И закричало нечеловеческим
голосом: «Уходите скорее, а то заем!» Мужик и баба побежали домой» (Новг.).
Когда банник видим, то предстает чаще всего в страшном обличье – это черный мохнатый
человек, иногда огромного роста, с длинными волосами, с железными руками, когтями,
которыми душит или «запаривает» моющихся. По поверьям некоторых районов России,
банник может быть котом (Арх.); он превращается в собаку, лягушку (Новг., Волог.), в
белого зайчика (Лен.) и даже в веник, уголь (Арх.).
Часто коварный хозяин бани именуется крестьянами чертом (или банным нечистиком,
шишком, анчуткой). Баня – «уже прямо-таки обиталище чертей», – считали в начале
нашего века в Ярославской губернии. Во владимирских деревнях, чтобы выгнать черта
(прежде чем привести в баню роженицу), повивальная бабка бросала по углам камни с
каменки со словами: «Черту в лоб!» В Новгородской области и сейчас популярны
рассказы о том, как колдун «показывал шишка» (черта) в бане или как черт в бане обучал
молодых людей игре на гармони. Тем не менее банник и черт – это, в общем, разные
мифологические персонажи, точнее, «черт» – наименование банника, выражающее самое
общее представление о нем как о «нечистой силе».
По общерусским поверьям, банник обычно обитает под полком (или появляется из-под
полка), но может быть связан своим местопребыванием и с каменкой – сложенной из
больших камней банной печью: «У банника волосы растрепаны, за каменкой сидит»
(Арх.).
Банников, или чертей, в бане может быть и несколько (иногда банник обитает там с женой
и детьми).
Названия банника «жихарь», «пастырь», «хозяин» отражают представления крестьян о
нем как об исконном обитателе и хозяине бани. Чаще всего этот хозяин строг, опасен для
людей («Банник человеку не товарищ»). Упоминания о «добром баенном пастыре», у
которого просят разрешения топить баню, единичны.
Банник, по поверьям, подметает в бане веником, шумит, стучит (Печ., Новг.); моет волосы
в кипятке (Волог.). Банные хозяева очень любят париться и моются «в четвертый» или «в
третий пар» (реже – в седьмой), то есть после двух или трех (шести) смен побывавших в
бане людей. Поэтому нужно оставлять воду, веник, мыло банникам, содержать баню в
чистоте. Нельзя мыться в четвертый, третий пар и особенно в одиночку, после захода
солнца или поздно ночью (в полночь).
В баню, где нет оберегающих икон и где мылись, парились, снимая охранительный
нательный крест, входили с оглядкой, прося разрешения у банного хозяина, иногда
приговаривая: «Крещеный на полок, некрещеный с полка». Нельзя было и шуметь,
ругаться. Вымывшись, не благословив, не перекрестив, оставляли на полке ведро и веник
для банного, благодарили его, приглашали: «Хозяин с хозяюшкой, с малыми детушками,
гостите к нам в гости!» (Терский Берег Белого моря). Иногда обращались и к самой бане:
«Тебе, баня, на стоянье, а нам на доброе здоровье». Нарушение этих правил влекло за
собой появление «страшного» банника, который мог защекотать, задушить, запарить и
даже затащить на каменку, содрать с неугодного ему человека кожу, повесив ее сушиться
на печку.
Губящий людей банник может обернуться родственником, знакомым: к
припозднившемуся в бане мужчине является соседка и начинает «поддавать» (лить воду
на каменку), отчего становится невыносимо жарко. Незадачливый посетитель бани едва
не задыхается и насилу изгоняет «соседку-банника» руганью (Новг.). В другом рассказе
начала XX в. такие же «знакомые и родственники» (и даже в сопровождении
красноармейца) запаривают и забивают за полок старушку (Костр.).
В поверьях русских крестьян есть и женский персонаж, подобный «страшному» баннику,
– банная обдериха, «занятия» которой исчерпывающе характеризуются ее названием (см.
ОБДЕРИХА).
Есть в русских поверьях и байниха, банниха, банница (Арх., Свердл., Тобол.) – банный
дух женского пола, характеризуемый не столь определенно, как обдериха, но в общем
сходный по описаниям с банником: «Старые люди слыхали: как выйдешь из бани, а там
еще хлещутся, парятся: это никто как банница». Упоминаются и дети банника, которыми
он может подменить детей, оставленных в бане без присмотра.
Козни банников могут быть и совершенно немотивированными, но всегда опасны, злы:
банник, прикинувшись проезжим барином, просит истопить баню и «запаривает» жену
крестьянина (Новг.). В баню, где на полке прячется крестьянин, «входят как два человека
и тащат солдата. И начали с солдата кожу снимать и бросили ее на крестьянина. Тот
лежит ни жив ни мертв и читает молитву: «Да воскреснет Бог». А они услышали и ему в
ответ: «Да растреснет лоб». Он читает дальше: «Да расточатся враги Его». А они: «Да
раскачается осина». И так до половины отчитывался. Прочитал он всю молитву, лежит – и
кожа на нем. Банники пропали. Утром проснулся, глядь – а на нем лежит рогожа» (Новг.).
Образ коварного, обитающего у печки-каменки банника, пожалуй, ближе всего к
персонификации жара, морока, душащего человека, жгущего его, к персонификации
подстерегающих в бане опасностей.
Однако банник иногда проявляет себя не только как дух бани, но и как дух-охранитель
людей – хозяев бани. Он защищает их от «чужих» банников__________, «чужой» нечисти. «К одному
крестьянину приходит вечером захожий человек и просит: «Укрой меня в ночи, пусти
ночевать». – «Да места-то нету, вишь, теснота-то какая! Не хошь ли в баню, сегодня
топили?» – «Ну вот и спасибо». – «Ступай с Богом». На другое утро этот мужик и
рассказывает: «Лег это я на полок и заснул. Вдруг входит в баню такой мужчина, ровно
как подовинник, и говорит: «Эй, хозяин! На беседу звал, а сам ночлежников пускаешь, я
вот его задушу!» Вдруг поднимается половица и выходит хозяин, говоря: «Я его пустил,
так я и защищаю, не тронь его». И начали они бороться. Долго боролись, а все не могут
друг друга побороть. Вдруг хозяин (банник) и кричит мне: «Сними крест да хлещи его!»
Поднявшись как-то, я послушался и начал хлестать, и вдруг оба пропали» (Новг.).
Существенная для крестьянского рода, семьи охранительная роль банного хозяина (менее
ярко, но прослеживающаяся в поверьях и рассказах о нем) связана с двойственным
восприятием самой бани. Традиционно в крестьянском обиходе баня – место нечистое,
опасное (здесь сказываются и некоторая отдаленность ее от дома, отсутствие икон,
смываемая в бане грязь и т.п.). В то же время «переходное», очищающее пространство
бани необходимо: в ней как бы «смывается» прошедшая жизнь, пыль, грязь, грехи и
происходит своеобразное возрождение человека к новой, чистой жизни.
Баня обязательно топилась не только еженедельно, но и перед праздниками, и по случаю
самых значительных событий крестьянской жизни – при родах, для невесты накануне
свадьбы. Со времен Древней Руси баню топили и для предков-покойников, умерших
родственников, приглашая их помыться и попариться перед большими праздниками
(особенно в Чистый четверг Страстной недели). Поэтому и сама баня, и ее обитатели
исконно были и опасны, и необходимы одновременно.
Наконец, по мнению ряда ученых, баня – один из самых древних дошедших до нас
прообразов крестьянских жилищ, жилищ наших предков, где обитали и продолжают
обитать, по поверьям XIX-XX вв., разнообразные божества и наделенные
сверхъестественными способностями существа явно не христианской природы – банный
хозяин, проклятые и даже русалки. Они не только моются в бане, но и вообще пребывают
в ней – например, собираются там на посиделки (проклятые на посиделках в бане плетут
лапти) (Новг.). На севере и северо-западе России популярен рассказ о явлении в бане
проклятой девушки, на которой затем женится парень, решившийся ночью взять с банной
каменки камень (Мурм., Новг.).
В бане иногда происходило «посвящение в колдуны».
Баня – одно из самых подходящих мест для знакомства с чертом (шишком): «А колдун,
раз он сумел колдовать, так он показывал сыну шишка. Зачем сын сказал, что нет никого,
ни беса, ни Шишков, никого нету. Вот колдун и стал говорить: «Я грешный человек, Бога
не могу показать (Бога кто может показать), а грешка я покажу, шишка... Я вперед уйду в
байню, а ты после за мной приди». Ну, малец справился, попосля его и пошел. Баню
открыл... А шишок сидит с отцом на скамейке! Вот малец назад, и белье забыл, и убег
домой. И пока в армию не взяли, в баню свою не ходил мыться» (Новг.).
По поверьям Олонецкой губернии, у банного хозяина хранится шапка-невидимка,
которую можно получить раз в год. Для этого необходимо пойти в Пасхальную ночь в
баню, положить нательный крест и нож в левый сапог, сесть лицом к стене и все
проклясть. Тогда из-под полка должен появиться старик с шапкой-невидимкой. В
Печорском крае верили, что получивший такую шапку мог стать колдуном после
Вознесения.
Согласно верованиям крестьян, есть у банника и «беспереводный» целковый. Чтобы
получить его, нужно спеленать черную кошку и в полночь бросить ее в баню с
приговором: «На тебе ребенка, дай мне беспереводный целковый!» – (но затем быстро
выбежать и крестом очертить себя три раза) (Ворон.).
В бане нередко гадали. «Севернорусские девушки берут землю из-под девяти столбов
забора, бросают ее на каменку и приговаривают: «Байничек, девятиугольничек! Скажи, за
кем мне быть замужем?» <... > отправляются в полночь в баню, завернув подол на голову,
обнажают ягодицы, пятясь, входят в баню и приговаривают: «Мужик богатый, ударь по
ж... рукой мохнатой!» Если к телу прикоснется волосатая рука, жених будет богатым, если
безволосая и жесткая, он будет бедным и лютым, если мягкая, у него будет мягкий
характер» [Зеленин, 1991].
Во время Святок, при огне, девицы приходят в баню, «снимают пояс, крест, распускают
косы и расстегивают все пуговицы, ставят одну в середину, а вокруг ее водят черту и
поочередно смотрят в зеркало со словами: «Придите сорок чертей с чертенятами, из-под
пеньев, из-под кореньев и из других мест». Черти должны «показать» суженого или
показаться в его облике. Если при этом покажется, что в зеркале выходит черт по пояс, то
надо «расчерчиваться» (это опасно); если же черт является в полный рост, то девушкам
грозит гибель» (Костр.). В Сургутском крае на Святки баню топили для нечистого,
который приходил париться; затем он либо благодарил ожидавшую у дверей девушку,
просил подать ему чистое белье (к замужеству), либо требовал подать гроб (к смерти). Все
такие гадания считались очень опасными, поскольку вызываемый нечистый, по поверьям,
нередко покидал магический круг, которым его очерчивали, и губил гадающих.
Из Владимирской губернии сообщали, что «долго болеющего и помирающего и дурно
ведшего себя человека переносят в баню, крышу которой несколько приподнимают
осиновыми клиньями, с тем чтобы черт забрался в образовавшуюся щель и поскорее
покончил с больным, забрал бы его душу с собою в ад».
Баня с ее всесведущими обитателями и в XX в. остается одним из самых удобных мест
для гаданий, а в рассказах крестьян, в быличках – местом для обучения колдовству,
искусству игры на музыкальных инструментах (см. ШИШОК), даже для сватовства – и
все это с участием банника-черта, «хозяина» бани, каменки, очага, возможно, некогда – и
«хозяина» крестьянского жилища, от которого зависела судьба семьи, человека. В
последней ипостаси (менее прослеживаемой в XIX-XX вв.) банник ближе к наделенным
универсальной властью языческим божествам (некоторые исследователи сопоставляют
его с древнерусским Волосом), к божествам очага, покровителям семьи.
Не случайно поэтому в русских поверьях есть не столь опасное и даже доброжелательное
по отношению к людям существо, обитающее в бане, – банная бабушка, матушка. Кстати,
по распространенным представлениям, банник поселяется в бане после того, как в ней
появляется на свет ребенок, что опять-таки связывает банника с судьбами семьи и ее
новорожденных.
Однако коварный банник и здесь оборачивается своей опасной, наиболее ярко
проявляющейся в поверьях XIX-XX вв. стороной: банник может погубить родильницу,
если ее оставить в бане одну, или украсть младенца, заменив его своим ребенком. Дети
банника обычно уродливы и плохо растут.
Чтобы задобрить банного хозяина, в некоторых районах России под полком новой бани в
Чистый четверг Страстной недели закапывали задушенную черную курицу, а затем
уходили, пятясь задом и кланяясь. Когда топили новую баню, сверху на каменку бросали
соль (Волог.).
БАРАНЕЦ – фантастическое растение-животное. По сообщению М. Забылина, русские,
жившие в XIX в. в Поволжье, уверяли иностранцев, что баранец растет в низовьях Волги:
он «приносит плод, похожий на ягненка; стебель его идет через пупок и возвышается на
три пяди; ноги мотаются, рогов нет, передняя часть как у рака, а задняя как совершенное
мясо. Он живет не сходя с места до тех пор, пока имеет вокруг себя пищу. Показывали
меховые шапки и уверяли, что это шапки из меха баранца» [Забылин, 1880].
БАТАМАН, БАТАМАН, БАТАМАНКА, БАТАМАНКО, БАТАМАНКО, БАТА-
МАНУШКО, БАТАМУШКА, БАТАМУШКО, БАТАНУШКА, БАТАНУШКО – домовой,
«коневой хозяин»; дворовой, «приглядывающий» за скотиной.
«Батанушки семейные, имеют жен» (С. Дв.); «Чтобы задобрить батамушку, связал ему из
белой шерсти рукавицы, обе на левую руку» (Волог.); «У кого батанушко не полюбит
скота, то не откормить» (Волог.).
Батанушка сходен в своих характеристиках с домовым, а более – с дворовым, который
обитает в крестьянском дворе и связан со скотом (в первую очередь – с лошадьми) (см.
ДОМОВОЙ, ДВОРОВОЙ).
БЕЛАЯ (БАБА, ДЕВКА, ЖЕНЩИНА) – явление Смерти в образе женщины, девушки;
покойница; предвестница несчастья.
«После,бани помрочило – бела, высока показалась. Я Воскресну молитву зачитала, и все
исчезло» (Мурм.); «Стоит белый человек – простыня вот так накинута» (Новг.).
«Предвестник в белом» (в белых одеждах, белом балахоне, чаще всего очень высокий) –
один из самых популярных персонажей поверий в XIX и XX вв. В рассказе начала XX в.
из Архангельской губернии возникновение женщины в белом на повети предшествует
кончине девушки. В современном повествовании белая женщина выходит на дорогу из
леса и предсказывает бедствия (В. Сиб.).
Высокая фигура, «накрывшаяся всем белым», является отцу и дочери по дороге на
ярмарку: «Стоит женщина... и все голосом читает. Высо-о-кая-высо-о-кая эта баба! Так
голосом она и плакала. А потом через два года и папка помер. Вот мама все говорила, что
это смерть ему пришла» (Новг.).
Образ высокой белой женщины, по-видимому, объединяет персонификации смерти и
судьбы в облике белой колеблющейся фигуры, схожей с покойником в смертном одеянии.
Умерший, по поверьям, может прийти за живыми и «увести», погубить их – он несет с
собой смерть, воплощает ее.
Белый цвет в одном из своих основных значений – цвет смерти, небытия, он
характеризует обитателей иного мира. Традиционна и персонификация «смерти-судьбы» в
облике женщины: она дарует жизнь – и может ее отнять.
В поверьях XIX-XX вв. фигура в белом именуется и не вполне определенно («бела»,
«высока») и прямо называется Смертью, и, например, в современных рассказах
Новгородской области трактуется как «обернувшийся простыней покойник».
Предвестником несчастья в поверьях русских крестьян может быть и мужчина в белом.
На Терском Берегу Белого моря популярен рассказ о появлении в лесу высокого мужчины
в белом, с лентой через плечо. Он предсказывает встреченному в лесу крестьянину
близкую войну и гибель.
Белая женщина обычно не преследует человека и часто даже не вступает в разговор, а
плачет или причитает, либо просто стоит неподвижно, как некий явленный знак грядущей
беды.
БЕЛАЯ ЗМЕЯ – старшая над змеями; змея – хранительница кладов. Белая змея – «всем
змеям змея, живет, окруженная множеством змей». В Архангельской губернии верили:
убивший такую змею получает возможность видеть клады и сокровища.
БЕЛУН – добрый домовой. По сообщению В. Даля, белун – белобородый, в белом саване
и с белым посохом – является с просьбой утереть ему нос и за это сыплет носом деньги
[Даль, 1880].
БЕЛЫЙ ВОЛК – царь над волками; леший, принимающий вид волка; лесной царь.
«Гляжу, волчиные стада, а с ними белый волк» (Смол.).
Волк в поверьях – лесной властитель, «хозяин зверей». Белый цвет выделяет такого волка
как высшее, наделенное сверхъестественными способностями существо: это «старший»
волк, или лесной царь, «хозяин», оборотень. В повествовании из Смоленской губернии
белый волк ведет волчьи стаи, а в рассказе, записанном на Русском Севере, белым волком
становится парень-оборотень.
БЕЛЫЙ ДЕДУШКА – дух, обитающий в лесу; леший.
В верованиях крестьян Олонецкой губернии белый дедушка – добрый, праведный лесной
дух. Это «седовласый мужчина высокого роста, с головы до ног закутанный в белые
одежды». Он «делает только добро и помогает людям. К нему чувствуют особое
благоговение и страх, редко произносят его имя».
Белый цвет одежд, волос, шерсти, традиционно приписываемый лешему в разных районах
России, характеризует его как существо, обладающее особыми силами, принадлежащее к
иному миру (скорее всего – к миру покойников-предков).
С образом духа, «хозяина леса в белом», вероятно, связан и образ предсказателя в белом,
появляющегося в былинах. Можно предположить, что образ «властителя в белом» возник
на перекрестье образов, характерных для поверий, заговоров, легенд. Так, в заговорах
упоминается «белый муж», или «белый царь», нередко ассоциируемый со св. Егорием:
«Едет св. Егорий, сам бел, конь бел, шапка бела и рукавицы белы» (Арх.); «Помолись
истинному Христу, Белому царю Егорью Храброму» (Костр.). Как и леший, св. Егорий –
хозяин леса, зверей, «волчий пастырь». Многозначный белый цвет характеризует
сверхъестественных существ не только как «иных, потусторонних», но и как «истинных,
всесильных».
О лешем – «старике в белом» – рассказывают повсеместно. Свидетельства о лешем как об
исключительно добром белом дедушке немногочисленны и нуждаются в уточнении,
изучении. Обычно леший двойствен, он может быть и добрым, и злым.
БЕРЕГИНИ, БЕРЕГЫНИ – мифические существа, которые упоминаются в древнерусских
историко-литературных памятниках.
Вера в берегинь («живущих на берегу»? «оберегающих»?) была, по-видимому, достаточно
распространена в Древней Руси. О ней неоднократно (и, конечно, с осуждением)
говорится в различных сочинениях отцов церкви: «Одна из вставок в «Слове о том, како
первое погани кланялись идолам» приписывает восточным славянам веры в берегынь. В
слове, носящем сходное заглавие, но обозначенном именем Иоанна Златоуста, говорится:
и начаша жрети... упирем и берегыням... – и далее: и рекам, и источникам, и берегыням».
[Кагаров, 1918]. Е.В.Аничков считал «требы упырям и берегиням» «ядром древнерусских
верований» [Аничков, 1914]. Судить о том, что представляли собой берегини, по
достаточно отрывочным свидетельствам трудно. Часть исследователей видит в них
«предшественниц» русалок или отождествляет их с русалками. Действительно, берегини
определенно связаны с водой; им, по-видимому, подвластны и некоторые существенные
стороны жизни людей. Поэтому предположение о связи берегинь и русалок
небезосновательно (см. РУСАЛКИ).
БЕС – нечистый дух, демон; черт.
БЕСИХА, БЕСОВКА – нечистый дух в облике женщины; ведьма, колдунья.
«Старого черта да подпер бес»; «Силен бес: и горами качает, и людьми, что вениками,
трясет»; «Радостен бес, что отпущен инок в лес»; «Беден бес, что у него Бога нет»;
«Навели на беса, как бес на болото»; «Все бесы в воду, да и пузырья вверх»; «Вина
напиться – бесу предаться»; «От беса крестом, а от свиньи пестом». [Даль, 1880]. «Кой бес
вомчал, тот и вымчит»; «Шутил бы черт с бесом, а водяной с лешим» [Даль, 1984].
Бесами в народных поверьях могут именоваться различные представители нечистой силы;
это их родовое, обобщающее название. Однако чаще всего бесы – черти.
Как и черт, бес темного, черного или синего цвета; он крылат, имеет хвост, рожки, когти
на руках и ногах (иногда даже с петушиными шпорами), копытца и т.п., т.е. «представляет
фантастическое животное со всеми отправлениями» [Рязановский, 1915]. Более ранний, по
мнению ряда исследователей, облик беса-черта: женоподобный юноша с густыми, как бы
приподнятыми над головой волосами («шишом»), с крыльями и хвостиком.
Бес может быть хром, крив («об едином глазе»). Он особо склонен к оборотничеству,
«ходит в личинах», превращается в жабу, мышь, пса, кота, волка, медведя, льва, змея.
Появляется в облике иноземцев (эфиопа, «черного мурина», поляка, литовца), разбойника,
воина и даже монаха, «войска в белом» и самого Иисуса Христа. Бесы могут
перемещаться шумной толпой, приплясывая и играя на музыкальных инструментах
(напоминая скоморохов). «Домашний быт», обиход вездесущих и многоликих бесов в
поверьях обычно подробно не описывается. Есть среди них и существа женского пола,
бесихи, и юркие малыши – бесенята, характеризуемые в общем сходно с чертовками и
чертенятами (см. ЧЕРТ); кроме того, бесихой, бесовкой могли именовать и водяниху,
лешачиху, а также ведьму, колдунью.
Этимология слова бес (старославянское Бъсъ) не вполне ясна. Бес возводится и к
индоевропейскому Bhoi-dho-s – «вызывающий страх, ужас», и к санскритскому «б'ас»
(bhas) – «светить», и к санскритскому же bes – «бурно, стремительно двигаться». В
славянской Библии слову бес равнозначно слово «демон».
Представления о вездесущих, легко изменяющих облик духах (именовавшихся в Древней
Греции демонами) есть у многих народов. Демон – это и неясного обличья «налетающая»
на человека злая сила, и насылающее беды существо, «приравниваемое к судьбе» [Лосев,
1982А]. Изредка вмешательство демона-беса в человеческую жизнь может быть
благодетельным. Демонами назывались и низшие божества, посредники между Богом и
людьми.
Ф. Рязановский справедливо подчеркивает, что библейский бес восходит к Библии не
столько логически, сколько «творческо-психологически»; образ всепроникающего,
двойственного в своих проявлениях духа, демона, беса, который становится в Священном
Писании врагом Христа, «старше» христианства и получил своеобразную окраску в
воззрениях народа: «Бесы – духи. Священное Писание часто называет их духами, которые
костей и плоти не имеют... Но представления о злых духах еще в первохристианстве
получили грубо материальные черты. <... > Демоны произошли от смешения сынов
Божиих с сынами человеческими, почему они не могут не быть существами
материальными. Материализм в представлении демонов поддерживался в
первохристианстве отождествлением их с языческими богами. < … > В древнерусской
литературе бесы рисуются в чувственных чертах» [Рязановский, 1915] Демонов, бесов
почитали падшими ангелами: в Олонецкой губернии, например, считали, что бесы имеют
тело более тяжелое, чем добрые ангелы, хотя они также невидимы людям. Бесами в
древнерусских Поучениях и «Словах» называли и языческих богов, и изображавших их
идолов. В летописи на вопрос: «То каци суть бози ваши?» – кудесник из Чуди отвечает:
«Суть же образом черни, крилаты, ховты имуще».
Таким образом, верования, воззрения, формировавшие образ беса, очень многообразны
(на Руси, кроме неславянских и славянских дохристианских верований и Священного
Писания, это восточные, византийские, а также богомильские и (приблизительно с XVII
в.) западные влияния, воззрения раскольников и т.п.).
Облик беса народных верований сложился на стыке христианской и языческой,
письменной и устной традиций: на протяжении столетий образы библейского беса и
различных «народных» представителей нечистой силы взаимодействовали. Названием бес
(вероятно, предшествующим наименованию «черт», появившемуся на Руси не ранее XVI–
XVII вв.) искони обозначались самые разнообразные существа и силы, вернее некая
вездесущая сила, которая позже приобрела более или менее четкие облики домового,
лешего, водяного и т.п.
Однако собирательность названия бесы сохранилась почти до наших дней. В. Даль
перечисляет несколько десятков синонимов слова бес (правда, более относимых в
народной традиции не к бесу, а к черту): змий, кромешный, враг, недруг, неистовый,
лукавый, луканька, не-наш, недобрый, нечистая сила, неладный, соблазнитель,
блазнитель, морока, мара, игрец, шут, некошной, ненавистник рода человеческого [Даль,
1880].
Как бес в народных поверьях XIX-XX вв. обнаруживает себя многоликая нечистая сила,
бесами именуются почти все ее представители (хотя это название в основном оттеснено
названиями «черт, черти»).
Охарактеризовать беса древнерусских, средневековых верований можно на основании
«Слов», Поучений, житийной литературы.
В житии XV в. бес – хороможитель (подобно домовому), беснуется в доме; в житии
Феодосия Печерского бесы вредят скотине в хлеве, не давая ей есть, «творят многу
пакость в хлебне». Подобно лешему, бес водит и носит на себе людей (житие Ефросина
Псковского, житие Иоанна Новгородского); как и водяной, он пытается утопить лодку,
лошадь на переправе (житие Иова Ущельского); сходно с лесными «хозяевами», лешими,
а также волхвами, колдунами бесы оборачиваются в волков, медведей, иных животных и
пресмыкающихся, смущая иноков-отшельников, и подходят к келий «рыкать и ляскать
зубами». Исаакия Затворника бес пугает «в образе медвежьем, лютого зверя, волка, змеи,
жабы и мыши» (Киево-Печерский Патерик); святому Феодосию Печерскому бес мешает
кланяться, стоя перед ним в облике черного пса. Один из излюбленных обликов беса –
огненный змей, также традиционный герой народных поверий; когда Иоанн, Печерский
затворник, закопался на тридцать лет в землю, бес выгонял его огнем, прилетая в виде
огненного змея. Сходно с домовыми лесными духами народных поверий бесы легко
принимают обличье реальных отсутствующих людей («Легенда о Федоре и Василии
Печерских»).
Как и многие представители нечистой силы, бесы сожительствуют с женщинами
(«Повесть о бесноватой жене Соломонии»); они вездесущи, разносят болезни или
вызывают болезни, входя в человека, в его питье, пищу, в любой «сосуд непокровенный»
(«Повесть о скверном бесе»).
В рукописном сборнике Соловецкой библиотеки говорится: «...абие с ветром разносит их
(бесов болезни) яко комарно сонмище».
Таким образом, бесы в историко-литературных памятниках обнаруживают основные
качества и демонов-бесов, и нечистой силы русских народных верований XIX-XX вв., что
подтверждает устойчивость и давность основных представлений о нечистиках-бесах: они
многолики, распоряжаются разными областями жизни людей, могут воздействовать на
человека и «приравниваются к судьбе».
Отличие «литературных» бесов от разнообразных нечистиков народных верований,
пожалуй, в том, что они обычно вредны и появляются в житиях, испытывая силы
монахов-отшельников, святых. Однако вопреки каноническим христианским воззрениям,
даже «житийные» бесы не всегда однозначно зловредны. Порою они даже полезны: с
ними можно заключить договор, их можно заклясть, заручиться помощью. Так, бес,
закрещенный в умывальнике Иоанном Новгородским, в одну ночь возит его в Иерусалим
и обратно; бес сторожит у пустынника репу; Феодор Печерский заклинает мешающих ему
бесов носить дрова, чтобы отстроиться после пожара. «Таким образом, – отмечает Ф.
Рязановский, – бесы не только мололи на монастырскую братию, но и принимали
деятельное участие в построении Киево-Печерского монастыря» [Рязановский, 1915].
Очевидно, что подобная материальная (и даже на пользу христианства) деятельность
бесов, сходная с деятельностью заклятых колдунами чертей, далека от канонических
христианских представлений о них и гораздо ближе народному мировоззрению, видимо,
питавшему подобные повествования.
Одна из распространенных народных версий сюжета о заклятом, «заключенном» бесе –
рассказ о бесе Потаньке, который забирается в замешанную без благословения опару: «...а
баба и вспомнила, что не благословясь замешала опару, пришла да и перекрестила:
Потаньке выскочить-то и нельзя. Баба процедила опару и вывалила Опарины на улицу, а
Потанька все тут. Свиньи перепехивают его с места на место, а вырваться не может; да
чрез трои сутки кое-как выбился и без оглядки убежал» (Перм.).
Образ библейского беса (и сменившего беса черта) в народных воззрениях оказывается
«сниженным», сугубо материальным, сближенным с образами разнообразных персонажей
низшей мифологии. Такой образ проникает в историко-литературные памятники, а с
другой стороны, обогащен библейскими, христианскими чертами.
Одно из традиционных «бесовских свойств» – стремление искушать человека, сбивая его
с пути истинного. Особенно неотступно бесы преследуют монахов, святых. Об искушении
ими мирских людей мы не имеем столь же подробных сведений, «о мирских людях мало
писалось житий» [Рязановский, 1915].
Сильное «бесовское искушение» для простых людей и в древней, и в средневековой Руси,
и в России XIX в. – вино, пьянство, «ужаснейший национальный порок». «Бесовским
зельем» считали и табак. Искушая, бесы могли ввести в грех чревоугодия, блуда,
сребролюбия, гнева, уныния, тщеславия, гордости.
Соответственно __________картинны, например, изображения бесов в книжных миниатюрах XVII в.:
«...бес пьянства напоминал обрюзлого силена; протягивал свое свиное рыло; бес лихвы
держал мешок с деньгами; блудный бес сладострастничал; бес гнева и ярости грозил
дубьем и т.п.» [Буслаев, 1886].
По поверьям, «одержание бесом» вызывало болезни, обычно сопровождающиеся
истерическими припадками, судорогами, – родимец, падучую и т.п. Таких больных
иногда именовали «бесовниками». «При икоте сто бесов живот гложет», и в кликуш
якобы вселяется бес, который требует определенных пищи, питья и «говорит» изнутри. Из
некоторых губерний России сообщали, что бесы, сидящие в кликушах, особенно охотно
бранят священников.
Отметим, что вхождение являвшихся когда-то носителями отнюдь не исключительно злых
начал бесов в людей (как и сожительство с ними) в дохристианских верованиях могло
представляться необходимым и даже благотворным. И, хотя в верованиях русских
крестьян такое вхождение переосмыслено как явление крайне нежелательное, одержимые
бесом, кликуши нередко предстают особо отмеченными свыше, наделенными
пророческим даром существами.
В. Даль в конце XIX в. отмечал, что простой народ «всякое непонятное ему явление
называет колдовством и бесовщиной» [Даль, 1880].
Бесовством, бесовщиной именовались «неистовство всякого рода, соблазнительные
призраки, дьявольское наваждение».
По общераспространенным представлениям, бесы боятся пения петуха, ладана, крестного
знамения, молитвы. Тем не менее крестьяне избегали упоминать само слово бес, полагая,
что бес может войти в привыкшего «призывать» его человека.
БЕС ПОЛУДЕННЫЙ – бес, появляющийся в полдень; персонификация полдня (см.
ПОЛУДЕННИК).
БИРЮК – страшилище, которым пугают детей; бука.
«Бирюк съест, бука придет» (Самар.); «Не плачь, бирюк услышит, ты плачешь – унесет
тебя» (Казан.).
В некоторых районах России бирюком именуют волка, медведя, с которыми, видимо, мог
отчасти ассоциироваться и бирюк-страшилище; на Дону бирюком называли домового.
БЛАЗЕНЬ, БЛАЗНА, БЛАЗНИК, БЛАЗНЬ – привидение, призрак; галлюцинация.
«А как тут калики испугалися. А как думали бежит, да все ведь блазник жа» [былина]
(Беломор.); «Да блазнь это, очнись» (Свердл.); «Блазнь нашла его в бане» (Ср. Урал.).
Блазень (от «блазить, блазнить, блазнйть, блазниться» – »чудиться, мерещиться») –
видение, привидение, которое по форме появления и проявления ближе всего к домовому,
покойникам. «Блазнит» – когда нечто (часто невидимое) передвигается, издает звуки
(«стукочет», «пугает», «мерещится» и т.п.): «Блазнит, ровно кто ходит в пустом доме у
нас» (Волог.); «Таперича долго блазнить да мерещить станет после такого гама и
сутолоки» (Перм.); «Умерший сын являлся отцу своему – блазнилось отцу-то» (Волог.);
«Тут, вишь, блазнит по ночам, нечисто. Сижу я без огня, вдруг что-то мне поблазнило.
Никак вошел кто? Нет, это блазнит»; «Ему все мертвецы блазнятся»; «Блазнит меня
нечистый, в другой раз привиделся» [Даль, 1880].
БЛУД – дух, заставляющий плутать в лесу; леший.
«Блуд водит пьяных» (Калуж.); «Водит леший, водит блуд» (Смол.).
По общераспространенным поверьям, люди блуждают и теряются в лесу «не своей
волей»: их заставляет «блудить», «водит» неопределенного или самого разнообразного
облика нечистая сила (чаще всего в образе людей-попутчиков, знакомых, родственников,
старухи, мальчиков и т.п.). Распространены представления о том, что «водит» леший. На
Новгородчине, например, полагали, что леший живет в темной чаще и в таком лесу
непременно «блудит»: Лесовик скотину убирает да кормит травой и народ блудит».
Сбивающие человека с дороги существа в некоторых районах России именуются словом
блуд (см. ВОДИЛО, ЛЕШИЙ). Причины «блуждания» бывают различны: уход из дома
(или появление в лесу) без благословения или обращения к лешему; в неурочный или
«недобрый» час (минуту, секунду); проклятье; слишком шумное поведение в лесу;
попадание __________«на след» или на дорогу лешего и т.п. Стремясь избежать несчастий, в
Сургутском крае, например, при входе в лес «вожата» собирала всех идущих туда вокруг
себя и читала три раза молитву (собравшиеся три раза повторяли «аминь»). Затем, опять-
таки три раза, хором кричали: «Бог на помощь!» – и лишь после этого расходились по
лесу.
Заблудившихся, обмороченных лешим разыскивали с особой осторожностью. В
Свердловской области, в частности, советовали: «А блудящему человеку не кричи, ежели
увидишь, только тогда кричи».
От «блужданья» помогают выворачивание, переодевание наизнанку и вытряхивание
одежды, переобувание; Воскресная молитва или, напротив, матерная брань. «Отвести»,
вернуть заблудившегося могут колдуны, а также молитвы домашних и отслуженные
определенным образом молебны.
БЛУДЬ – нечистая сила. На Терском Берегу Белого моря отмечено название блудь для
нечистой силы, сбивающей правильное течение жизни, похищающей людей и скот (блудь
может означать «воришка»): «Я жила в Пялице в няньках. Хозяин с хозяйкой раз ушли
яголь копать. Олени набежали к ним. Хозяин говорит жене: «Ты докапывай, а я пойду
оленей посмотрю». Хозяйку оставил – хозяйка подождала; кричала – Ивана нет. И пошла
домой – может, домой ушел. А нет его.
Зачали его отворачивать. Видно, не на чистый след ступил: черт подхватил.
Отворачивали. Жене и приснился сон: «Он будет принесен к окошку и показан в семь
часов. Берите его в тот же момент!»
Я стала с ребенком играть, а хозяйка пошла корову доить. Я с ребенком играю на полу.
Смотрю: хозяин принесенный за окном! Так руки растянуты! А хозяйки нету – не
ухватить. И опоздали. И когда из дома вышли – он уже на спичечны коробки разорван
весь.
И корову раз отводили. Корову привел – надо тую минуту брать, как говорено. Не взяли в
тот же момент – на куски разорвало! Во как может блудь подшутить!»
БЛУДЯЧИЙ ОГОНЬ – «бродячие» огненные явления в воздухе; метеор; болотный огонек;
огонь над кладом.
Блудячие болотные огоньки – обычно не греющие, голубые, мерцающие –
свидетельствуют о присутствии умерших и иных потусторонних существ и сил.
По рассказам крестьян Гродненской губернии, на одном из кладбищ (начиная с сумерек и
до полуночи) появлялись огненные язычки, непрестанно менявшиеся в цвете (от белых до
синих). Утверждали, что это не что иное, как зарытые в этом месте шведами деньги,
которые, однако, никто не решался выкопать из опасения осквернить кладбище. В других
районах России полагали, что огоньки над могилами – выходящие из них души особо
грешных покойников, которых не пускают в рай. По поверьям, такой огонек нередко
сопровождает и убитых, погубленных, не находящих после смерти успокоения людей. На
Новгородчине считали, что «огонек-свечка» может гореть там, где убитый некрещеным
(неокрещенным) младенец сторожит подземные сокровища (см. КЛАДОВОЙ).
БОЛОТНАЯ БАБА – дух болота, «хозяйка» болота; «хозяйка» тундры (Сев.).
В ряде районов России болотная баба напоминает болотницу. В поверьях Вологодчины
образ болотной «хозяйки» сливается с образом «вольной старухи», лешачихи: «Вольная
старуха в шестьдесят шестом году с болота-то вышла. Голова что кузов».
В Поморье болотная баба – «хозяйка» тундры.
БОЛОТНИК, БОЛОТНЫЙ, БОЛОТО, БОЛОТЯНИК – злой дух в болоте, старающийся
затащить человека в трясину; род лешего или водяного, живущего в болоте.
БОЛОТНИЦА – молодая женщина, увлекающая людей в болото.
«При гадании на перекрестке один из его участников выходит в круг, предварительно
сняв крест, другой же с ухватом или сковородником ходит по-за кругу против солнца и
приговаривает: «Лешие, лесные, болотные, полевые, все черти, бесенята, идите все сюда,
скажите, в чем моя судьба!» (Костр.).
Одно из описаний болотного – человек с длинными руками, тело покрыто шерстью, хвост
тоже длинный, крючком. В поверьях некоторых районов России отмечены болотник и
болотница, «специализирующиеся» на __________затаскивании людей в трясину. Однако сведения о
подобных существах немногочисленны. Чаще болотниками именуются различные
мифологические персонажи, обитающие в болоте и сохраняющие свои обычные
характеристики, а также нечистая сила неопределенного, расплывчатого облика; болотные
«хозяева» в народных воззрениях нередко смешиваются с лешими, водяными, а
называются при этом чертями.
В Новгородской губернии полагали, что на болотах «живут болотные духи. По ночам они
зажигают огни на болотах и заманивают к себе людей. Есть большое болото на реке
Мологе. Раз рыбаки ловили здесь рыбу и пристали к берегу, за которым и было болото.
Слышат, кто-то песни поет. Рыбаки закричали. Неизвестный откликнулся. Рыбаки
пригласили его к себе, а болотный – это был он – взял за бечеву лодки и повез их вверх по
реке. Рыбаки сперва смеялись, потом начали сердиться и ругаться; а болотный все везет и
везет. Рыбаки не на шутку испугались и стали уже просить Бога ради. Тогда дух привязал
опять лодку бечевою и скрылся».
В рассказе из Вологодской губернии действиям болотных чертей приписывается порча
леса, предназначаемого для постройки дома (при перевозке его через болото): «Это
болото пользуется у народа дурной репутацией; говорят, что в нем много чертей живет.
Прежде чем купить уголок леса на избу, крестьянин решает вопрос: «Где купить – по эту
или по ту сторону болота?» За болотом лес подальше от селений и продается подешевле,
но дело в том, что некоторые соседи брали лес за болотом... да у них все не ладно
ладилось – то выгорят, то хозяин умрет, то скотина плохо ведется. То шалит над бревнами
«болотный черт», когда их провозят через болото. И решает мужик купить лес по эту
сторону болота».
Подобно оврагам, провалам, ущельям, болото – опасное, неопределенное («ни вода, ни
земля») место, излюблено нечистой силой. В Вологодской губернии в болоте «селили»
бесов, в Смоленской – водяного; согласно общерусским поверьям, в болоте традиционно
обитает леший (на Урале кочечного, болотного лешего именуют «анцыбал»). Болото –
типичное место действия рассказов о черте, что отражено и в поговорках: «Было бы
болото, а черти будут»; «Всякий черт свое болото хвалит»; «Не ходи при болоте – черт
уши обколотит» [Даль, 1880].
БОМКА – страшилище, пугающее детей; бука.
«Вот посажу тебя в голбец, там тебя бомка схамкает» (Перм.).
БОРОВИК, БОРОВОЙ – дух бора, «хозяин» бора; леший; черт.
«По бору ходит боровой, хуже медведя, самый страшный. Борового-то зовут леший»
(Арх.). «Уж она [ворожея] луче знат, как звать – боровой, лешак ли» (Арх.). «Боровой-то и
есь лешой» (Пек.).
Известные нам упоминания о боровых редки. На Вологодчине боровики – маленькие
старички ростом в четверть аршина. Они «заведуют грибами» (груздями, рыжиками),
живут под грибами и питаются ими.
Однако чаще всего боровой – это тот же леший, но обитающий в определенном месте леса
– в бору, сосновом лесу, возвышенном месте в лесу. Иногда боровой описывается как
«младший» лесной дух, подчиненный главному лесовику (см. ЛЕШИЙ).
БУВАН – существо, которым пугают детей; бука.
«Спи, спи! А то вот буван придет к окошку... и сволокет тебя к цыганам» (Арх,),
БУКА – фантастическое страшилище, которым пугают детей; таинственное существо в
пустых постройках, в лесной глухомани.
«Ребенку, буде не слухатце, говоришь: «Спи, спи, бука идет». А спросишь, какой бука, – а
в шубы, шерсью повернут» (Онеж.); «Букой детей пугали, это медведь значит» (Волог.).
«Баю, баю, баю, бай, да
Поди, бука, под сарай, да
Коням сена надавай, да
У нас Колю не пугай, да» (Арх.).
«Ходишь букой лесовой» (Онеж.); «В монастыре как-то ночевал, в пустом. Крысы шум
подняли, а я думал, бука гремит. Всю ночь дрожал» (Арх.); «Отец болел, сон видел.
Пришел он в лес. Вдруг как закричит по лесу: «Ягод-то надо? Красненькие, беленькие!»
Бука и был» (Волог.).
Представления о буке – детском страшилище – распространены повсеместно. Бука –
«мнимое путало, коим разумные воспитатели стращают детей», – писал В.Даль [Даль,
1880]. Описания буки расплывчаты. Это страшилище с растрепанными волосами, с
огромным ртом и длинным языком. Ходит только ночью, около домов и дворов; хватает,
уносит и пожирает детей.
Черный, лохматый бука может быть сходен и с медведем, и с ряженым в шубе навыворот.
Это персонификация ночного морока, опасности и страха.
Само слово бука, особенно адресованное детям, создает образ чего-то не вполне
определенного, но опасного, темного и в то же время занятного, завораживающего,
пробуждающего творческую фантазию, сродни игре слов: «От стукания пошло буканье,
от буканья пошло оханье» и т.п.
По некоторым характеристикам бука (и особенно такие его «разновидности», как букан,
буканай, букарица (см. ниже) сходен с домовым, дворовым.
Подобно им, бука мохнат и может напоминать медведя (см. ДОМОВОЙ). В детской
колыбельной буку прогоняют под сарай кормить лошадей – занятие, традиционное для
домового, дворового. В поверьях ряда районов России (особенно Русского Севера и
Сибири) образ буки – страшилища слит с обликами домовых, дворовых духов, которые,
по общераспространенным представлениям, не только покровительствуют хозяйству, но и
персонифицируют судьбу обитателей дома, предвещают и даже приносят несчастья,
болезни, смерть (см. ДОМОВОЙ, ДВОРОВОЙ).
Еще одна грань образа, объединяющего черты буки-морока и буки-домового (покойника,
Смерти, судьбы) – бука-пожиратель, персонаж страшный, гибельный именно для детей. В.
Даль видел в нем сходство с римской ламией. Однако существа, похожие на буку русских
поверий, есть у многих народов (у англичан, немцев, норвежцев, латышей),
Некоторые исследователи полагают, что наименование бука – индоевропейского
происхождения (бука – нечто толстое, расплывчатое, уродливое по форме, «букатое»
[Черепанова, 1983]. Отметим также, что названия типа бука (возводимые к обширному
индоевропейскому гнезду с корнем – *b(e)u-, bh(e)u – «надувать, отекать, пухнуть,
вздуваться, наполняться») в верованиях многих народов имеют преимущественно
домовые духи, а также черти (ирландское phuka, английское puck, нижненемецкое pook,
древнешведское puke, древненорвежское puki – «домовой», «черт», и т.п.). Наименование
бука считают и производным от общеславянского bukati – «реветь, плакать и вообще
издавать различные звуки – мычать, реветь, жужжать, бурчать, урчать»; предполагается,
что бука – образование в детской речи от междометия «бу». Пока трудно с абсолютной
уверенностью сказать, какая из этих этимологии верна, тем более что облик буки
многопланов.
В русских поверьях XIX-XX вв. преобладают представления о буке как о детском
страшилище. На Новгородчине и в некоторых других районах России бука – таинственное
существо, персонификация морока, страха, некоей таинственной силы, которая может
проявиться где угодно, чаще – в особо опасных местах (в лесной глухомани, в
заброшенном доме), в особо опасное время (ночь). Иногда бука принимает облик
мохнатого «хозяина» пустого дома, лесной чащи.
БУКАН, БУКАНКА, БУКАНКО, БУКАНУШКО – сказочное страшилище, которым
пугают детей, фантастическое существо в доме; домовой; нечистая сила; пугало для детей
(см. БУКА, ДОМОВОЙ, ДВОРОВОЙ).
«Не плачь: букан съест» (Влад.); «Нишни, деушка, не то букан придет и тебя возьмет»
(Твер.). «Вот буканко-то тебя!» (Перм.); «Не шуми, не то буканушко придет» (Свердл.).
БУКАНАЙ – фантастическое существо «вроде домового», обитающее в конюшне, на
сеновале, в подполье (Ср. Урал). Им пугают детей (см. БУКА).
БУКАРИЦА – мифическое существо в подполье дома; страшилище, которым пугают
детей.
«Заговорив о суседке, вам расскажут еще о какой-то букарице, которая обитает чуть ли не
в том же подполье» (Тобол.).
Букарица, очевидно, сходна и с суседкой (духом дома), и с букой. В Забайкалье подобный
персонаж именуется букусеткой.
БУКАЧКА – нечистая сила неопределенного облика.
«И ветер поднялся, думала, крышу ухватит, то ли водяник поднялся, то ли русалка али
букачки» (Лен.).