НОВАЯ АБЕВЕГА - 3

Г

ГАД, ГАДАЛА, ГАДАЛЬ – тот, кто гадает; отгадчик, прорицатель; знахарь.

ГАДАЛА, ГАДАЛКА, ГАДАВКА – гадальщица; знахарка.

«Гад не гад, а сказал впопад» (Яросл.); «Схожу к бабушке-гадалке» (Пек.).

ГАДУНИЦА – ведьма, которая доит чужих коров и может превращаться в сороку (Арх.).

ГАРКУН – леший.

Название гаркун характеризует одну из существенных черт лесного духа – громкий,

«гаркающий» голос, а также шумное поведение, любовь к выкрикам. По поверьям разных

районов России, леший подражает голосам животных или птиц, «ржет как конь», свистит,

хлопает в ладоши, поет, хохочет, кричит (причем часто повторяя «эхом» последние слова

встреченного им человека).

Вот как описывается появление лешего в одном из крестьянских рассказов: «Идет кто-то,

да гайкат, да свишшит». Увидели сперва черную собачку, а потом кто-то в белой рубашке,

«смотрит, смотрит, да как захохочет. Только по лесу раздалось, покатилось. Потом

повторилось и пошло опять той же дорогой. Пошло, пошло и ушло» (Сев.) [Померанцева,

1975].

ГЛУМИЦА – привидение; тень на стене; домовой. «Глумица показался однажды»

(Волог.).

Глумица сходен с домовым или домовым-пастенем, стенью, которые «глумятся» –

чудятся, мерещатся, проказят, «путают», в том числе появляясь и исчезая тенью или

неопределенного облика видением (см. ПАСТЕНЬ, СТЕНЬ, ТЕНЬ). Упоминания о

глумице единичны, хотя выражение «глумиться» в значении «мерещиться, видеться,

баловаться, пугать» распространено во многих районах России и относится крестьянами к

целому ряду мифологических персонажей: к лешему, черту, неясного вида нечистой силе:

«В нашей старой избе глумится» (Твер.); «В лесу или в бане глумится» (Волог.); «В этом

лесу, говорят, леший часто глумится: иногда так скрадет дорогу, что крестьянки по целым

суткам не могут выйти на свой путь к дому» (Волог.); «Семен слышал, как черт глумится

в лесу» (Волог.).

ГЛУХЕЯ – лихорадка (см. ЛИХОРАДКА).

ГНЕТЕНИЦА, ГНЕТНИЦА, ГНЕТСЯ, ГНЕТУНИЦА, ГНЕТУХА, ГНЕТУЧКА, ГНЕТХЕЯ

– лихорадка.

«Заря-зарница... избавь раба Божия < имя > от летучки, от гнетучки... и от всех двенадцати

трясовиц» [из заговора] (Сарат.).

Гнетея, гнетуха – персонификация болезни, лихорадки в облике наваливающейся на

человека, «гнетущей» его женщины.

В заговорах гнетея – имя одной из лихорадок, «дщерей Иродовых» (см. ЛИХОРАДКА):

это четвертая дочь Иродова, которая «под ребрами разбивает утробу и сердце давит»

(Арх.); гнетея «ложится у человека на ребра и взвивает утробу; а если кто хочет есть,

пусть ест, только из души у того человека вон идет» [из заговора] (Влад.).

По поверьям разных районов России, подобное «гнетущее» существо вызывает

заболевания разной тяжести: гнетница – легкая лихорадка (Нижегор., Самар.); гнетуха –

перемежающаяся лихорадка (Новг.); «гнетущая лихорадка» (Пек., Смол.), гнетуница –

изнурительная лихорадка (Вятск.). В Вологодской губернии гнетеница – болезнь вообще.

В Олонецкой губернии гнетеница (гнетка) – дух, давящий по ночам спящих, вызывающий

кошмары, что дает основание соотнести его с гнетком, домовым (см. ГНЕТКА).

ГНЕТКА, ГНЕТКЕ, ГНЕТКО, ГНЕТОК – домовой, который по ночам «гнетет», давит

людей.

«В доме... есть свой хозяин это – гнетке» (Олон.).

Согласно общераспространенным представлениям, домовой ночью может «наваливаться»

на человека, предвещая какие-либо перемены в его жизни или вызывая кошмары,

заболевания (см. ДОМОВОЙ).

Такой «давящий» мифологический персонаж в северных и северо-западных районах

России (по имеющимся материалам) именуется гнеток, гнетко, – это «нечистый, вроде

домового, который принимает облик домашних животных» (Лен.) и душит, «гнетет» по

ночам.

В Заоиежье гнетка – мохнатый, с длинными волосами; «если не залюбит – всю ночь

промучит»; «которо любит – кряхтит и двери открывает, которо не любит – гнетет»

[Черепанова, 1983], гнетке «всегда горячий, весь в шерсти, маленький, но наружный вид

его неизвестен, никто его не видал» (Олон.).

ГОВОРУХА – лихорадка; икота.

«Золовка не залюбила ее и посадила говоруху» (Свердл.); «Икота говоруха менее сильная,

в которой больные не выкрикивают, но на вопросы не отвечают» (Арх.) (см.

ЛИХОРАДКА, ИКОТА).

ГОЛБЕЧНИК – домовой, обитающий в голбце (у печи или под печью).

Печь (с запечьем и подпечьем), как и подполье, – традиционное местообитание домового.

В ряде районов России домового «селят» в голбце (гобчике, голубце) – небольшой

пристройке, форма и назначение которой варьируются в разных губерниях, или чуланчике

возле русской печи; крыша такой пристройки нередко используется как лежанка, внутри

же находится лестница, ведущая в подполье. По поверьям Тамбовской губернии, в

отдаленные времена домовой жил в избе, а спал вместе с хозяином на казенке, пристройке

возле печи. Дух дома, обитающий в голбце, может и прямо именоваться голбечник: он

«живет в избе под печью, именно в деревянном срубе печи со стороны подполья. Ведает

домашним хозяйством» (Волог.).

ГОРНЫЙ, ГОРНЫЙ ДЕД (БАТЮШКА, СТАРЕЦ) – дух, властитель земли, гор; «хозяин»

приисков; шахтерский родоначальник.

Представления о горном «хозяине», Горном, распространены там, где ведутся горные,

подземные разработки, в шахтерских районах, на Урале, Алтае, в Западной и Южной

Сибири.

Горный – старец или человек «ростом с лесину», который, подобно лешему, появляется с

ветром, бурей, любит шум, свист. «Он пугает людей свистом и страшным ревом». Горный

может быть и обычным человеком, но с горящими глазами, напоминающими блеск

подземных сокровищ, минералов. Иногда он «походит на черта, только добрый». Горный

принимает и облики горнодобытчика, станового урядника, нарядчика.

В образе Горного батюшки объединены представления о хозяине земли, гор, природы,

стихийных сил (указанная связь Горного с бурей, сходство его с лешим) и о шахтерском

родоначальнике, знатоке подземных глубин.

Горный, по поверьям, собирает богатства земли в одно место и ограждает их заклятием.

Он допускает или не допускает к сокровищам подземных недр, преследует не уважающих

его, прогоняет не понравившихся ему людей.

Горный показывается на прииске перед бедой: его появление может вызвать закрытие

прииска.

В подчинении у Горного деда находятся маленькие, уродливые, шаловливые, очень

подвижные духи («старые люди») – человечки, «знающие все нутро земли», которые

передвигаются под землей «по одним им ведомым ходкам» [Бажов, 1952].

Горный может являться людям и в облике человека, занимающегося обычной шахтерской

работой; он озорничает, любит табак и водку. С ним можно заключить соглашение, и

тогда (за подношения или часть добычи) он укажет путь к подземным россыпям

сокровищ, наделит чудесными предметами для работы (лопатой и т.п.).

ГРЕХ, ГРЕХОВОДНЫЙ, ГРЕШНИК, ГРЕШОК – злой дух; черт, бес; Дьявол; леший.

Грех, грешок __________– одно из многочисленных наименований черта, отражающее представления

о нем как об искусителе, который вводит в грех (см. ЧЕРТ). Реже это название

распространяется на иных представителей нечистой силы – злых духов, лешего.

ГУГА – пугало для детей; бука.

«Так стращают детей, когда они не спят: «Гуга придет»« (Тульск.).

ГУМЕННИК, ГУМЕННЫЙ ХОЗЯИН, ГУМЕННЫЙ – дух, «хозяин» гумна; домовой,

обитающий на гумне.

«Дядя гуменник, не продай, дядюшка, в бедности!» (Арх.); «Овинны, баенны, гуменны,

стройте царю мост!» (Онеж.).

Гуменный (как и овинный, рижный) – один из духов крестьянских хозяйственных

построек, в которых сушат, молотят, хранят снопы, хлеб.

«По народным представлениям, на гумне живет гуменник, дух двора, которого часто

отождествляют с овинником. Севернорусские Лужского уезда Петербургской губернии 14

октября (Покров Пресвятой Богородицы) ставят на току ведро пива и оставляют его там

на несколько дней; можно рассматривать это как жертву гуменнику» [Зеленин, 1991].

Иногда гуменный отождествляется и с домовым, но, по-видимому, это самостоятельный

персонаж. Он связан и с хлебными злаками, соломой, растительностью, и с помещением, в

котором обрабатывается, хранится урожай, составляющий достаток семьи, залог ее

благополучного будущего.

Сведения о гуменнике немногочисленны. На севере России его представляли человеком с

ярко горящими глазами. Гуменник может быть мохнат, с лапами, и его мохнатость

соотнесена с достатком крестьян: «Гуменник мохнат – крестьянин богат». Как и овинник,

рижный, гуменный хозяин участвует в святочных гаданиях: он должен погладить

гадающих на гумне. Если он погладит голой лапой, то это «к худу», шерстистой – «к

добру». «На Новый год на гумне ходили слушать: как хорошо будет жить, так метлой

гребут, а как нет, так разметают. Только надо очертиться» (Лен.). В одном из рассказов

гуменник защищает мужика от покойника-еретика (Арх.).

Крестьяне Архангельской губернии верили, что гуменник «мужику, дружному с ним,

заправляет, Бог весть откуда, хлеб, так что мужик в течение зимы и весны, не прибегая к

купле, сам еще продает лишний хлеб на базарах»; кроме того, считали, что гуменник «не

любит ночлежников», поэтому в овине старались не спать, «чтобы не задавил гуменник».

Д

ДВОРОВАЯ ЗМЕЯ – змея, обитающая во дворе; дух, «хозяин» двора; домовой,

представляемый в виде змеи (см. ЗМЕЯ ДВОРОВАЯ).

ДВОРОВОЙ, ДВОРОВЫЙ, ДВОРОВЫЙ ХОЗЯИН, ДВОРОВИК, ДВОРНЫЙ,

ДВОРОВУШКО – дух двора; «хозяин» двора; домовой, живущий во дворе. «Дворовой

коням гривы заплетат» (Свердл.); «Хозяин-дворовой, иди покель на спокой, не отбивайся

от двора своего» (Орл.); «Дворовик есть при каждом дворе» (Прибайк.); «Которы < бесы >

пали на дворы, так стали дворовыма» (Арх.).

Разделить образы домовых и дворовых «хозяев» в поверьях русских крестьян очень

трудно. Еще В. Даль писал, что дворовой – «невидимый покровитель и колоброд в доме»,

определяя его, таким образом, как домового духа [Даль, 1880]. Показательно следующее

обращение крестьян (сопровождающее подарок-приношение), которое объединяет духов

двора и дома: «Царь дворовой, хозяин домовой, суседушко-доброхотушко! Я тебе дарю-

благодарю: скотину прими, попой и накорми» (Орл.).

На Новгородчине четко разделяют дворового и домового: домовой обитает в доме, а

дворовой – во дворе, но подобные однозначные свидетельства редки. В Вологодской

губернии, согласно верованиям крестьян, на скотном дворе обитает домовой; в

Архангельской губернии домового представляют радеющим обо всем хозяйстве, но

видеть его можно в дверях хлева. В Олонецкой губернии о хозяйстве, по представлениям

крестьян, заботятся дворовые, однако обитают они в подполье дома и т.п.

Некоторые исследователи полагают, что «самостоятельный» дворовой персонаж: более

характерен для западных районов России; тем не менее утверждать это окончательно пока

трудно.

У русских крестьян XIX-XX вв. дух-покровитель, «хозяин» и двора, и дома

(преимущественно характеризуемый как покровитель скота) чаще представляется

обитающим во дворе, но именуется при этом «домовой» (см. ДОМОВОЙ).

ДЕВКА ЛЕСНАЯ – девушка, блуждавшая по лесам, жившая у лешего и научившаяся

знахарству (см. ЛЕСНАЯ ДЕВКА).

ДЕВКА-ПРОСТОВОЛОСКА (ПУСТОВОЛОСКА) – девушка с непокрытой головой;

сверхъестественное существо, колдунья.

Девка-простоволоска упоминается в основном в заговорах как существо, которое

оказывает вредоносное влияние, колдуя с помощью непокрытых волос (см. БАБА

(ДЕВКА)-НЕРАСЧЕСКА).

ДЕВУШКА В БЕЛОМ ОДЕЯНИИ – предвестница несчастья, смерти; Смерть.

Жители Смоленской губернии утверждали, что девушка в белом одеянии является

человеку в последние минуты жизни (по-видимому, персонифицируя смерть) (см. БЕЛАЯ

БАБА, ДЕВКА).

ДЕВЫ ИРОДИАДЫ – «сестры-лихорадки, дщери (дочери) Иродовы» (см. ЛИХОРАДКА).

ДЕВЫ ТРЯСОВЙЦЫ – «девы-лихорадки», «вертимые плясуньи», число которых может

варьироваться (см. ЛИХОРАДКА ТРЯСОВИЦА).

ДЕД, ДЕДКА, ДЕДКИ-ПРАДЕДКИ, ДЕДКО, ДЕДОК, ДЕДУНЬКА, ДЕДУШКА,

ДЕДУШКО – старший в семье, дед, прадед, предок; знахарь, колдун; нечистый дух, черт;

домовой; водяной; леший.

«Дед его знает» (Калуж.); «Дед те убей» (Тульск.); «Бабка с руками, дед с помощью...

Худые люди испортить могут, а деды отчитывают, на воду наговаривают» (Смол.);

«Пойду к дедку ворожить» (Смол.); «Дедуньки и утащили девку-то» (Костр.); «Пошел

Иван лесом, видит он лесного дедушку» (Вятск.); «Дедушко-атаманушко, полюби моего

чернеюшка, пой, корми сыто!» (Арх.).

Дедами, дедушками крестьяне традиционно называли старших, почитаемых, умудренных

жизнью людей, а также предков и почти всех нечистых духов, которые, по поверьям,

обладали особыми знаниями, силами, были как бы «старшими, водяными, лесными

родственниками», предками, влияющими на многие стороны бытия крестьян. По мнению

крестьян, люди, уведенные или утопленные лесными, водяными духами, попадали к ним

«в присягу», сами могли стать водяными, лешими. Согласно обычаям, дедов, родителей,

предков поминали, угощали, «грели» (обогревали, разжигая костры) во время больших

праздников (особенно таких, как Святки, Пасха). В некоторых районах России

Дмитриевская суббота (в ноябре, перед днем великомученика Димитрия), когда поминали

усопших отцов и братии, называлась дедовой. Обращение дед, дедок, дедушка,

содержащее много оттенков, расценивалось как особо уважительное. Дедом называли

знахаря, колдуна, «к коему не грешно обращаться, в заговорах коего часто попадается имя

Бога и святых» (Смол.).

Дедом, а чаще дедушкой во многих районах России именовали домового (дедушко-

домовой, дедушко-дворовой, дедушко-соседушко, дедушко-безымянный и т.п.). «Дедка –

почетное прозвание домового» (Арх.). К дедушке-домовому обычно обращались с

почтительными просьбами беречь скот и дом. На Дону, где дедушка было «почетным

прозванием» домового, обращаться подобным образом к старым казакам значило

рассердить их, оскорбить.

Лесным дедушкой, дедушкой лесным, дедей лесным, дедей большим с почтением и

некоторым страхом называли и лешего. Дедушкой именовался и водяной [Максимов,

1903].

Дедом (дедком, дедкой) могли называть и черта, нечистого духа, и даже «главного

дьявола» (Тульск.), а дедуньками – неопределенного облика нечистую силу.

ДЕМОН – злой дух.

ДЕМОНИХА, ДЕМОНИЦА – злой дух в облике женщины; русалка.

«Сатана, кто во лжи, по кичливости духа; диавол, кто во зле, по самотности; демон, кто в

похотях зла, по любви к мирскому». [Даль, 1880].

Слово демон [daimon] греческого происхождения; оно привнесено в народные поверья

христианством, священными книгами. «Новый Завет различает Сатану, или Диавола <... >

– и многочисленных демонов, называемых также духами злыми, духами нечистыми,

духами злобы» [Рязановский, 1915].

В славянской Библии слово демон переведено как «бес». Последнее название получило

большее, чем демон, распространение и в крестьянской среде, и в памятниках

древнерусской, средневековой литературы (см. БЕС).

В народных поверьях нечистые, злые духи редко обозначаются словом демон, имеющим

инородный, «книжный» оттенок. Демон с демонихой упоминаются в заговорах. В

Костромской губернии демоницей называли русалку, шутовку.

ДИКИЙ, ДИКЕНЬКИЙ МУЖИЧОК, ДИКОЙ, ДИКОНЬКИЙ – леший; черт;

Сатана; персонификация болезни.

«Лешие также известны под именем дикенького мужичка» (Нижегор.); «В лесах

Хоперских прежде жили дикенькие мужички – люди небольшого роста, с огромной

бородою и хвостом» (Сарат.).

В некоторых районах России диким именуют и черта, Дьявола, Сатану: «Поди-ка ты к

дикому!» (Костр.); диконький – «нечистый дух, вызывающий паралич» (Вятск.).

ДОМОВАЯ ХОЗЯЙКА, ДОМАХА, ДОМАНУШКА (БАБУШКА-ДОМАНУШКА),

ДОМОВИЛИХА, ДОМОВИНКА, ДОМОВИХА, ДОМОВИЦА, ДОМОВИЧКА,

ДОМОЖИРИХА – дух дома в образе женщины; жена домового,

«Дом-домовой, пойдем со мной, веди и домовиху-госпожу, – как умею награжу!» (Влад.);

«Домовилиха тебя забери» (Дон); «Царь-домовой и царица-домовица, примите нашу хлеб-

соль!» (Смол.); «Ночью слышу: домовинка под пологом прядет» (Свердл.).

В ряде губерний России домовиха (доможириха) – жена домового. Сведения о ней не

очень подробны. Доможириха – как баба: перед несчастьем плачет под полом, перед

прибытком хлопочет у кросон (Арх.). В Свердловской области домовинка (домовиночка)

– дочка домового, прядущая по ночам.

Домовиха по своим облику и занятиям сходна с кикиморой; можно предположить, что

некогда это был самостоятельный мифологический персонаж, «прядущий» людские

судьбы и невидимо хозяйствующий в доме. «Бабы утверждают, что в каждом доме есть

свой особый домовой, которого будто бы видают оне ночью, сидящим на лавке за

прялкою» (Влад.). Представления о таком существе, по имеющимся материалам, в XIXXX

вв. отчетливее прослеживаются в северных районах России и в Сибири. По сведениям

из Томской губернии, «суседка-доможир» живет в подполье, прядет, гоняет кур. Она

может обернуться кошкой, собакой. Похожее существо есть в поверьях Сургутского края

(см. СУСЕДКА). В севернорусских поверьях упоминается доманушка. В повествовании

«О двух доманушках» (записанном на Пинеге) одна из них добрая, другая напоминает

Бабу-ягу: живет в избе, украшенной человеческими руками и ногами, поедает людей и т.п.

ДОМОВОЙ, ДОМОВОЙ ХОЗЯИН (ЦАРЬ ДОМОВОЙ), ДОМОВЕДУШКА, ДОМОВИД,

ДОМОВИДУШКО, ДОМОВИДЫЙ, ДОМОВИК, ДОМОВИТЕЛЬ, ДОМОВИТУШКО,

ДОМОЖЙЛ, ДОМОЖИР, ДОМОЖИРКО, ДОМОЖИРНИК, ДОМОСЕДУШКО – дух

дома, «хозяин» двора и дома.

«Хозяин мой, домовитель мой, покровитель мой, пожалей мою коровушку» (Курск.);

«Купил дом и с домовыми»; «Домовой не полюбит [скотину], не что возьмешь» [Даль,

1880]; «Домовитушко давит во время сна; как шар какой прикатится – и прямо на грудь»

(Ворон.); «Волосы это мне доможирко зализал» (Арх.); «Соседушко, домоседушко, раб к

тебе идет... заведи с ним приятство» (Новг.).

У домового – обычно невидимого обитателя, «хозяина» двора и дома – много имен.

Некоторые из них указывают на местопребывание домового (хлевник, голбешник, избной,

подпечник, подпольник); на форму его появления (пастень, стень, глумица), на характер и

основные занятия (домовой хозяин, домовитель, домовитушко). Домовой – обитатель

дома – доможил, жихарь. «За обычай жить в тепле и холе» он «жировик»; за некоторые

привычки – «лизун», «гнетка», «навной» [Максимов, 1903].

Имена домового «господарь», «большак», «дед», «дедко», «дедушко», «братанушко»,

«доброхотушко», «кормилец», «навной», «хозяин», «хозяинушко» характеризуют

отношения домового к живущей в доме семье и хозяйству: он старший в доме, член

семьи, предок, невидимый «хозяин». «За охотливое совместное жительство» домовой –

«суседка». Домового именуют и почетным «другая половина» или просто «он», «сам»

[Максимов, 1903].

Крестьяне твердо уверены, что «никакой дом не стоит без домового». Образ __________домового при

внешней простоте – один из самых сложных, многозначных в крестьянских поверьях.

Домовой наделяется разнообразными обликами, качествами, способностями. Основные

«занятия» домового – забота о скотине, предсказание будущего обитателей дома.

В реальном бытовании (в рассказах крестьян, записанных в XIX-XX вв.) трудно отделить

духа, обитающего во дворе (дворовой), отдуха, обитающего в доме (домовой). В разделе

«Дворовой» приведены свидетельства из северных губерний России, смешивающие

домового и дворового. Их можно дополнить: нижегородцы полагали, что домовой обитает

в доме, в подпечье, но при этом его основное занятие – хранить скот и сторожить двор; по

убеждениям тульских крестьян, домовые живут в домах (обитают за печкой, у порога, в

углу), но в основном помогают ухаживать за скотом (их видят и сидящими в сенном

сарае); в Саратовской губернии домового представляют обитающим и под печкой, и на

чердаке, и в конюшне под колодой; в Орловской, как и в Вятской губернии, главное

местопребывание домового – возле скота, и живет он в хлеве; смоленский домовой

является в темных углах, у потолка, но опять-таки чаще всего в хлеве; крестьяне же

Воронежской губернии считают, что домовой один во дворе и в доме.

По поверьям некоторых губерний России, домовой обитает не просто на дворе, но возле

особой, подвешиваемой для него ветви, «ведьминой метлы», т. е. сосновой или еловой

ветви с очень густой хвоей (она именуется «матка», «курина лапа», «вихорь»).

Как местопребывание домового крестьяне великорусских и севернорусских губерний

называют прежде всего хлев (реже – поветь), затем дом. При этом домовой-дворовой,

показывающийся в определенных местах двора, дома, достаточно свободно перемещается

по двору и по всей избе. В поверьях XIX-XX вв. прослеживаются как бы два Лика, две

ипостаси духа двора и дома – он являет преимущественное отношение то к дому, людям,

то к скоту: «Про домового... Да вот еще мама рассказывала. Ейный отец пошел сено

класть коровам. Пошел класть во двор, приходит назад, говорит: «Кладет там сено какой-

то мужик». Отец обратно домой – испугался. А это домовой был... Маменька отцу

говорит: «Крестись ты, крестись, это домовой кладет». Это хорошо, хорошо. У каждого

животного – свой домовой» (Новг.).

«Это было мне лет семнадцать-восемнадцать. И вот все не спала я... Ну, наверно, я уснула.

И вдруг мне снится (или на самом деле, я не знаю) – кто-то вылезает с подпола. <... >

Берет меня в охапки, с кровати тащит долой. А я, вроде – домовой, чувствую. Я крещусь:

«Во имя Отца, Сына и Святого Духа!» – как заору на всю голову! И, Господи помилуй,

показалось, как кто-то от меня пошел. Ну, и тот год я вышла замуж. Меня вытащили с

этого дома» (Новг.).

По рассказам крестьян XIX-XX вв., домовой-дворовой чаще имеет человеческое обличье,

но он предстает и змеей, ужом, жабой, лягушкой, а также мышью, крысой, петухом,

коровой, свиньей, ягненком, кошкой, собакой, лаской, белкой и даже медведем (наиболее

распространенные облики – змея, уж, петух, кошка, ласка). Упоминается и домовой-заяц.

«Два брата разделились. Один переселился на новое жилище. Вдруг вскоре после этого

соседи заметили, как из прежнего дома выскочил заяц, ударился бежать по улице и

пропал на новом жилище. Вскоре дом, из которого выскочил заяц, сгорел, и его владелец

переселился к брату» [Ушаков, 1896].

Согласно повествованию из Тульской губернии, пока хозяин отстраивается после пожара,

тоскующий домовой ходит на пепелище черной телушкой и козлом.

Кот, кошка – традиционные облики и спутники домового: кот – «родственник домового»

(Арх.), в Ярославской губернии старались держать кошек определенной масти, «чтобы

угодить домовому».

Облики животных, пресмыкающихся, птиц обычно принимает домовой, обитающий во

дворе. Нередко домового-дворового представляют змеей (ужом, гадюкой) (см. ЗМЕЯ

ДВОРОВАЯ), а также лаской. В некоторых районах России прослеживается связь «ласки

– хозяйки двора» со «скотьим богом Белесом» – ее именуют «Влас, ласка, дворовый

хозяин» (Лен.). [Черепанова, 1983].

Согласно верованиям крестьян Новгородской области, домовой может быть петухом; на

Псковщине «дворовый хозяин» объединяет черты змеи и петуха: днем он показывается то

как змея, то в виде змеи с петушьей головой, ночью же похож: на хозяина дома.

Домовой может быть и медведем, а точнее полумедведем-получеловеком: его описывают

как медведя, только с человеческими ступнями и головой (Тамб.); домовые «на взгляд

неуклюжи, как медведи», – руки и ноги их толстые, они покрыты шерстью (Тульск.); в

одном из южнорусских рассказов описывается превращение домового в медведя.

Всех животных и пресмыкающихся, которые могли быть воплощением домового-

дворового, запрещалось убивать в пределах двора, дома и возле них. Новгородцы, к

примеру, боялись, что убийство возле дома лягушки, гадюки повлечет падеж лошадей,

коров и даже смерть людей.

Домового, дворового хозяина во многих местах представляли в облике «вещих»

домашних птиц (петух) или насущно необходимых дому, хозяйству животных. Кроме

того, в представлениях о домовом, дворовом – змее, звере присутствуют

трансформированные понятия о наделенных особыми свойствами, способностями змеях и

животных, которые, возможно, почитались некогда своеобразными божествами,

предками-родоначальниками, «хозяевами» принадлежащих роду территорий: «...если

принять во внимание, что в очень отдаленные времена предок родоначальник носил

териоморфные черты, можно не без основания ожидать увидеть таковые в современных

представлениях о домашних духах» [Харузина, 1906]. С.А.Токарев считает, что

«животное – предок и сородич», родовое божество, с распадением родового строя и

выделением семьи становится предком и покровителем отдельной семьи, двора, дома

[Токарев, 1990] Естественно, что такое существо исходно не могло быть резко разделено

на «домового» и «дворового». Это отразилось и в позднейших верованиях

крестьян.Особое внимание привлекают животные, сопутствующие домашним, дворовым

духам, поскольку именно они нередко знаменуют прежний звериный образ этих духов

[Харузина, 1906].

В поверьях русских крестьян домовому обычно сопутствует лошадь. Основные занятия, за

которыми его можно увидеть, – кормление, поение лошадей. Обычно невидимый,

домовой делается зримым, если взглянуть на него сквозь хомут. Главное же, что он не

только любит скотину себе «в масть», «по шерсти» (Тульск., Яросл., Калуж., Орл., Перм.),

но и предстает как имеющий определенную «масть» «конь» (гнедой, вороной и т.п.)

(Тульск.) [Ушаков, 1896].

На попечении домового-дворового находится, прежде всего, скотина (лошади, коровы,

овцы и т.п.). При покупке их поручают духу двора с приговорами, например:

«Домовишко-дедушка, всех пой, корми овечушек и ладь ладно, а гладь гладко и стели им

мягко» (Арх.). Получив скотину себе «в масть», по душе, домовой-дворовой холит ее,

поит, заплетает лошадям гривы. Эти «косы» ни в коем случае нельзя расплетать (точно

так же домовой плетет, путает волосы людям и даже лижет их – см. ЛИЗУН).

Забота его о скоте простирается так далеко, что он может отправиться воровать для

«своих» животных сено (если сена не хватает). Нередко это сопровождается дракой с

соседским домовым. В рассказе из Тульской губернии домовой всю ночь не может

напоить лошадей из-за проверченной в бочке-водовозке дырки. Утром его – маленького

человечка – находят повисшим на губе лошади и замерзшим до смерти.

Нелюбимых животных домовой «загоняет», катаясь на них ночами во дворе, забивает под

ясли, путает и сбивает им гривы, хвосты. В таких случаях корову или лошадь обычно

стараются продать, сменить, чтобы угодить домовому. Правда, иногда «знающие» люди

смиряют своего или «напущенного» (чужого) домового: бьют с приговорами лутошкой

или метлой по стенам двора, избы (Нижегор., Волог.); расправляются с домовым при

помощи особого веника, плетки (новой погонялки, треххвосткой плетки) (Олон., Новг.);

тычут вилами в нижние от земли бревна избы (Волог.). От проказ домового в разных

районах России оберегались по-разному: помещали в конюшне медвежью голову, убитых

ястреба или сороку; зарывали под жильем череп козла; окуривали дом и двор медвежьей

шерстью или обводили вокруг двора медведя. Также махали по всему двору липовой

палкой, втыкали нож: над дверью, чертили мелом кресты на притолоке, служили

молебны, окуривали скотину ладаном, кропили святой водой и т.п.

По распространенным поверьям, домовой может обижать, беспокоить кур, стричь шерсть

овец (занятие, более свойственное, впрочем, кикиморе). Кроме вышеперечисленных,

оберег от вредящего курам домового – куриный бог («кикимора одноглазый») – камень с

дырочкой, подвешиваемый в курятнике (иногда камень заменяется старым лаптем,

горлышком разбитого кувшина).

Однако у русских крестьян преобладает все же уважительное, с некоторой опаской,

отношение к домовому: «Крестьяне сильно верят в существование домового, они говорят,

что когда идешь в хлев, то прежде чем открыть хлевную дверь, кашляни. Зайдя в хлев,

молчи, а то можешь помешать домовому или увидеть его, а если увидишь домового, в

хлеве случится беда. Если животное захворает, идут просить помощи у колдуна.

Последний всегда велит принести домовому какой-нибудь подарок, который разложить

по углам хлева...» (Новг.).

Подарки домовому – хлеб, цветные лоскутки, монету с изображением св. Егория – клали и

под ясли. В Орловской губернии под яслями для домового оставляли цветные лоскутки,

овечью шерсть, мишуру, блестки, старую копейку с изображением лошади и горбушку

хлеба. В смоленских деревнях домовому предназначали кусок хлеба, обернутый в

прошитую красной ниткой тряпочку. Дар относили в сени или на перекресток, где

кланялись на четыре стороны и читали молитвы. В Тамбовской губернии для домового

клали хлеб и блины под застрехи, в Вологодской – оставляли на печном столбе крашеные

яйца. В некоторых районах Русского Севера домовому отдавали корочку каши, которую

клали в подпечек, а по праздникам ему предназначали горшок круто посоленной каши

(Арх.). В Курской губернии «в хороших семьях» после ужина всегда оставляли на столе

«харч для домового».

Домового «кормили», угощали по большим праздникам (на Рождество, под Новый год, в

Чистый четверг Пасхальной недели), его «закармливали» перед Великим постом. (В

Саратовской губернии угощение домовому ставили на перемет, а в Калужской – под

комягу, приглашая домового разговеться.) Домового «закармливали» и на Филиппово

заговенье, в начале Рождественского поста (27 ноября), приглашая «Царя домового и

царицу домовицу с малыми детками заговлять» (Смол.) (кушанье для домовых оставляли

на покрытом скатертью столе).

Чествовали домового и дворового хозяина и в день первого выгона скота в поле.

Новгородцы, например, при первом выходе коров в поле «торкали вербочки» на седьмом

венце двора, «чтобы не превысить и не принизить домового».

Были и особые праздники домового. Один из них – 7 февраля, день Ефрема Сирина,

«именины домового», когда домового «закармливали», оставляли ему еду (кашу на

загнетке) с просьбой беречь скот. 12 апреля, в день Иоанна Лествичника, домовой

праздновал наступление весны. По словам крестьян, в этот день он бесился, сбрасывал

шкуру, подкатывался хозяевам под ноги и т.п. Крестьяне Новгородской губернии считали,

что домовой бесится и перед Петровым днем.

Лик домового, дворового, обращенный не столько к животным, сколько к людям (домовой

вещает судьбу обитателей дома), более очеловечен, но сохраняет «звериные черты».

Часто в поверьях домовой – человек, но обросший шерстью, мохнатый; седой, как лунь,

весь покрыт волосами (Волог.); плотный мужичок в смуром кафтане (по праздникам – в

синем, с алым поясом), космат, весь оброс мягким пушком [Даль, 1880]; домовой мохнат

(Тульск.); ходит в свитке, подпоясанный, все тело его в белой шерсти (Орл.).

С представлениями о мохнатости домового связаны и понятия о достатке дома, его хозяев.

Если домовой мохнат, хозяин богат; давящий во сне мохнатый домовой «наваливается к

богатству», «голый» – к бедности. Здесь определенно прослеживаются представления о

едином в своих «звериных» и «человеческих» ипостасях существе, от которого зависит и

благополучие двора, скота, и благополучие людей.

Домовой-человек (старик или человек среднего роста и возраста, плотного сложения) в

доме обитает чаще всего в подпечье, подполье (в голбце – см. ГОЛБЕЧНИК). Другие

традиционные места его обитания – углы, чердак, порог. У него могут быть жена и дети, в

том числе по количеству детей в реальной крестьянской семье, которая живет в данной

избе (Арх.).

Домовой «пользуется положением, равным хозяину дома» (Олон.), откуда и такие его

имена, как «большак избной», «хозяйнушко мохнатый» (Олон.); «большачок» (Волог.);

«домоведушко» (Симб.); «сам» (Яросл.). Жена домового – домаха, доманушка,

домовичка. Иногда семья домового появляется и в избе: «Мужик раз лежит себе ночью.

Видит вдруг – вошла баба с зыбкою. Повесила зыбку, а сама у печки греться стала: «Аа-а-

а! – говорит. – Холодно!» А сама зыбку качает. Испугался мужик, взял да и зажег спичку.

Она сейчас в дверь и зыбку с собой взяла. Потушил мужик огонь – лежит. Взошел сам-то

дворовой – говорит: «Жалко тебе избы стало, что ли? Не пустил бабу обогреться!» Он

муж: ее был, знать» (Олон.).

По некоторым поверьям, домовой любит посещать тоскующих жен, вдов. Он женится и на

проклятых, «отсуленных» ему недобрым словом девушках, которые, как и другие

проклятые матерью дети, исчезают, но могут продолжать невидимо жить в подполье, у

домового (см. ПОДПОЛЬНИК, ПОДПОЛЬНИЦА).

Домовой, пребывающий в основном у печи (за печью, в подпечье, в голбце), часто

появляется и на печи, и даже в самой печи (Волог.). «Если хозяин уходит из дому, то для

того, чтобы вместе с ним не ушел домовой, печь загораживают ухватом или заслоняют

заслонкой» (Влад.) [Зеленин, 1991]. На печи домовой располагается в определенном

направлении – вытягиваясь вдоль нее (Курск.). Отметим, что в некоторых районах России

крестьянам полагалось спать поперек печки, чтобы не досаждать ее традиционному

обитателю – домовому: «Ты никогда не учись лежать вдоль печи, когда греешься на

печке; а завсегда лежи поперек. Грелся раз мужик на печке, а лежал-то вдоль печки. Вдруг

кто-то приходит в избу, да и идет прямо на печку. < Домовой > стал на лежанку-то да и

видит, что мужик лежит вдоль печи; а уж ему-то пройти и нельзя...» (Новг.).

Домовой представлялся и живущим на печи: «Домовой прежде жил в избе, лежал рядом с

хозяином. Для этого пристраивалась (и теперь существует) казенка вдоль печи – место

нечистое, куда нельзя класть ни хлеба, ни креста» (Тамб.).

По поверьям ряда районов России, на печи (под печью) могли появляться и покойники.

Покойник, как и домовой, появляется на печи в определенном положении, соположении с

печью, вдоль нее – он как бы «выступает» из самой печи, затем «растворяясь» в ней: «Я

лежу на печи, головой вот туда. Слышу – дышит кто-то около меня... Я одной рукой

пощупала: там кошка. А другой вот так стала щупать: ой, кто-то холодный-холодный мне

попался! Я взяла от головы до самых ног ощупала: женщина... Погоди-ка я ее по голове

бухну своей пяткой! И слышу – больше никого нет. Зажгла огонь. <... > Нет никого. Там

женщина умирала, на этой печи. А может быть, мне она и привиделась?» (Новг.).

В подобных сюжетах, поверьях представления о печи как о своеобразном живом существе

сливаются с представлениями о «выступающих» из нее (или появляющихся из-под нее)

умерших родственниках, предках-покровителях, которые могли ассоциироваться и с

домовым, его семьей. Местопребывание всех этих существ в доме искони связывалось

прежде всего с подпечьем, запечьем, печью, очагом. В.Я. Пропп полагал, что, когда

оседлость становится постоянной, создается культ предков. «Культ предка встречается,

перекрещивается с культом огня, и в сознании людей очаг становится местом пребывания

умершего предка» [Пропп, 1979].

Связь домового с культом огня, очага в русских поверьях обнаруживается в основном

лишь в устойчивом его пребывании под печью, за печью, на печи или на чердаке, возле

трубы. Домовой – покойник, предок выступает в верованиях крестьян очень рельефно. Об

этом свидетельствует не только его традиционное обличье (например, белизна его шерсти,

одежды – белый цвет отличает обитателей иного мира), но его положение «хозяина»

(часто – «деда»), старшего над всеми жившими и живущими в доме. При этом домовой,

пожалуй, не столько «хозяин» дома (его хозяйские функции проявляются в основном по

отношению к скоту), сколько вещун, «хозяин» человеческой судьбы.

Надо сказать, что и хозяйское отношение домового к скоту часто двойственно: он то

холит, то губит скот; нерасположение домового к скотине может быть и совершенно

немотивированным. Точно так же, вопреки устоявшимся представлениям о нем как о

«благодушном хозяине дома», домовой в многочисленных рассказах о нем или невидимо

шалит, вредит в избе (топает, кричит, кидает кирпичи, разбрасывает посуду и т.п.), или

беспричинно выживает хозяев из дома. Кроме того, по достаточно распространенным

поверьям, он может красть детей и приносить болезни, то есть опять-таки быть

источником несчастий. Домовой невидимо расхаживает по избе, и нечаянно попавший на

его «дорогу» человек может тяжело заболеть, умереть (Яросл.).

Обычно невидимый, а только слышимый или осязаемый домовой стонет и плачет перед

бедой, «наваливается» на человека к переменам (причем уже неотвратимым), а

появляется, становится видим к несчастью.

Появляется домовой-судьба не только в облике старшего в доме (часто тождественном

облику реального хозяина дома), но и в обличье недавно умерших обитателей избы или

тех домочадцев, которым предстоит опасно заболеть, умереть. Домовой в отсутствие

хозяина дома носит его одежду, кажется редко и к несчастью (Вятск.); домовой имеет вид

хозяина дома, является к несчастью (Яросл.); перед смертью хозяина он садится на его

место и работает его работу [Даль, 1880А]; домового – своего двойника – видит лишь тот

человек, которому грозит несчастье: если домовой идет впереди, человек умрет, идет

сзади – ему грозит беда [Даль, 1880А]; домовой имеет человеческий вид: хозяина дома, по

большей части – уже умершего, или старшего в семье; увидеть домового в образе еще

живого человека – к смерти этого человека, «самое явление это, говорят, с того света»

(Яросл.); домовой – предок рода, обреченный в батраки живущим в доме и каждый раз

принимающий облик последнего умершего в семье (Тамб.).

Очевидно, что домовой-вещун не только самый первый покойник в доме, в роде

(родоначальник, предок), не только самый двойник хозяина в доме, но и двойник любого

из живущих в доме. Двойник-судьба, он становится зримым перед бедой.

Подобное сочетание старшего и последнего покойников (в одном или двоящихся образах)

характерно для верований многих народов. «Раздвоение» патронов дома отмечено,

например, Л.Я. Штернбергом у гольдов, где старший покойник воплощает «душу счастья

дома», прочие же покровители дома сменяются по очередной смерти живущих в нем

людей [Штернберг, 1936].

Также распространены и представления о двойниках-охранителях, спутниках человека,

становящихся видимыми перед несчастьями.

Домовой-двойник, возможно, и дух-охранитель, и жизненная сила, душа, «хозяин»

человека: в поверьях русских крестьян душа материальна, почти в точности повторяет

человеческое обличье. Это соответствует общим для разных народов представлениям о

душе не только как о достаточно самостоятельной материальной субстанций, но и как об

обладающем независимым бытием «хозяине», двойнике человека. Человек живет потому,

что в нем живет особый дух, его двойник. У примитивных народов душа (двойник) так и

называется – «хозяин» [Штернберг, 1936]. Этот «хозяин» может не только обитать внутри

человека, но и передвигаться отдельно, вне его, и даже обладать самостоятельным

бытием.

То, что домовой-двойник – своеобразная «внешняя» душа человека в материальном

обличье, подтверждается и сходством домового с тенью, с отражением в зеркале. В ряде

районов России домовой пастень, стень – это и призрак, тень, и двойник человека,

видимый в зеркале при гадании [Черепанова, 1983]. «Тень-отражение» – один из

традиционных обликов души в верованиях многих народов.

Итак, домовой – предок, покойник, двойник – не столько рачительный «хозяин» дома,

сколько «душа-хозяин» человека, «хозяин» судеб живущих в доме людей, судеб дома.

Появление домового (не обязательно в облике двойника) почти всегда равнозначно

появлению персонифицированной судьбы и даже смерти: девушка, увидевшая домового,

умирает (Арх.); у женщины в жизни было три напасти, и каждый раз перед ними

«наваливался» домовой (Тульск.); домовой прикладывает руку к губам старика отца –

старик умирает (Орл,); влезает в окно и ложится на печь – в доме умирает ребенок

(Курск.); выметает сор из дома – дом сгорает (Тверск.); домовой показывается к большому

пожару (Вятск.); дворовые «приносят» девушке смерть: «Одна из двух подруг-девушек

села в большой угол, между тем как другая влезла на печку и стала смотреть сквозь хомут

(если кто пожелает увидеть дворового, – стоит ему лишь надеть хомут на себя, причем

этим способом можно узнать о будущем). Вдруг она увидела двух страшных «черных»

мужиков, которые несли гроб: они поставили гроб в большой угол. Это и были дворовые.

Девушка так испугалась, что упала с печки, А та девушка, что в большом углу сидела, в

тот год умерла» (Олон.).

Конечно, старший домовой, «хозяин», дед, предок, по поверьям крестьян, следит и за

соблюдением определенных правил поведения в доме (хотя не столько за ведением

хозяйства, сколько за уважительным или неуважительным к себе отношением). Однако он

все же скорее «судьба семьи», «судьба дома», переменчивая и не вполне предсказуемая;

он может быть и добрым, и равнодушным, и злым (Волог.); может «озорничать

бессмысленно и зло», «внушать безотчетный страх» (Олон.), может быть «причудлив»

[Даль, 1880А]. Соответственно двойственно, немотивированно проявляется отношение

«переменчивого, как судьба», домового к человеку: «Еще не так тебя испугаю!» –

заявляет внезапно появившийся перед женщиной домовой, после чего она вскоре падает,

расшибается и умирает (Новг.). Домовой «наваливается к худому»: «И бабе сразу худо все

пошло: мужика застрелили, дочка спилась, померла... К худому! Это домовой так делает!»

(Новг.).

Естественно, что в свете всех этих представлений видеть домового было нежелательно:

увидевший домового умрет или онемеет (Тамб.); домовой днем не виден и наказывает тех,

кто пытается его увидеть [Ушаков, 1896]; домового можно увидеть на Пасху, но кто его

увидит, тот долго не проживет (Сарат.); тот, кто увидит домового, будет болеть шесть

недель (Тульск.).

Те, кто все-таки решались поглядеть на домового, могли увидеть его через хомут или

через борону (через три бороны), а также посмотрев в печку или опустившись на третью

ступень лестницы, ведущей на двор, и глянув промеж ног (Олон.). Увидеть домового

можно было и в Чистый четверг, и на Пасху, между заутреней и обедней, пошарив по

углам дома, двора со свечой от Пасхальной заутрени.

Способы увидеть домового, дворового были иногда достаточно сложными. Крестьяне

Архангельской губернии полагали, что для этого необходимо простоять всю праздничную

пасхальную службу, держа красное яйцо и свечку. Затем ночью, до петухов, нужно с

зажженной свечой и яйцом стать перед отворенной дверью хлева и сказать: «Дядя

дворовый, приходи ко мне, не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал,

приходи таким, каков я; – я тебе христовское яичко дам!» После этого из хлева выйдет

дворовый в обличье двойника говорящего. Однако нельзя никому рассказывать об этой

встрече, иначе рассерженный дворовый сожжет дом, передавит скот, а хозяина доведет до

самоубийства. Еще более сложный способ описывается крестьянами Вятской губернии:

чтобы «сойтись с домовым», нужно взять траву плакун, растущую на болоте, и повесить

ее себе на шелковый пояс. Затем взять озимь с трех полей, завязать в узелок и привязать к

змеиной головке на гайтане (вместо нательного креста). В одно ухо положить козью

шерсть, в другое – последний кусок пряжины, взятый тайно; надеть сорочку наоборот

(наизнанку); идти ночью в хлев, завязав глаза тремя слоями материи. Придя в хлев,

сказать: «Суседушко-домоседушко! Раб к тебе идет, низко голову несет, не томи его

напрасно, а заведи с ним приятство, покажись ему в своем облике, заведи с ним дружбу да

служи ему легку службу!» Если после этого раздастся пение петуха, иди домой. Если же

раздастся шорох и появится старик в красной рубахе с «огневыми глазами», со свечой в

руках, необходимо схватиться за гайтан, змеиную головку, плакун-траву, а также за пояс

и держаться за них. В противном случае домовой отстегает того, кто осмелился его

вызвать. Появившись, домовой поставит условием договора с ним: во-первых, давать ему

каждую ночь по свече, во-вторых, держать в хлеве козу. Кроме того, он будет стараться

стащить с вызвавшего его человека гайтан и пояс. Если выдержать все это, домовой

обязуется «рассказывать обо всем на свете» и помогать.

Итак, домовой-дворовой – существо многоликое. Он и «хозяин» скота, двора, дома, и

«старший», предок, и персонифицированная судьба, и «душа-двойник» человека.

Домовой-судьба в поверьях крестьян непредсказуем, отношения же с домовым –

«хозяином» дома определялись своеобразным договором между ним и обитателями избы,

в котором можно выделить обычай чествования и угощения домового, с одной стороны, и

наказания вредящего домового – с другой.

Вера в домового издавна была общераспространенной на Руси: «...верят, что во всяком

доме живет черт под именем домового, он ходит по ночам в образе человека, и когда

полюбит которую скотину, то оную всячески откармливает, а буде не полюбит, то скотина

совсем похудеет и переведется, что называется не ко двору», – писал в XVIII в, М. Д.

Чулков.

Д.К. Зеленин полагал, что древнейшее имя домового – мара. Оно «родственно

древневерхненемецкому mara, английскому nightmare – «кошмар», французскому

cauchemar <... > Отсюда русское кикимора, маруха, как нередко называли злых домовых»

[Зеленин, 1991].

Само слово домовой появилось на Руси, по-видимому, не ранее XVII-XVIII вв. Тем не

менее представления о духе двора и дома, бесе-хороможителе, сходном по некоторым

проявлениям с домовым, прослеживаются в средневековых житиях (XIV-XVвв.).

Крестьяне ряда районов России «вносили» домового духа в избу уже при начале

строительства вместе с устанавливаемым в срубе (на месте переднего угла) деревцем (в

Сибири это кедринка – см. СУСЕДКА).

При переходе в новый дом обязательно приглашали с собой и домового. В Новгородской

губернии, приготовив в подполье нового дома хлеб и водку для домового, хозяин ночью,

без шапки и в одной сорочке, приглашал его на новое место жительства. В Курской

губернии водку и хлеб помещали в трубу и, взяв ковригу испеченного в новой избе хлеба,

в полночь, обратившись к востоку, звали: «Хозяин, пожалуйте ко мне на новоселье!»

Ковригу оставляли на припечке или на столе. Если она оказывалась надкушенной, это

означало, что домовой пришел. Перебираясь в новый дом, хозяйка брала горшок

недоваренной каши и доваривала ее в новой избе; домового при этом нередко

«перевозили» в лапте (Арх.); «перевозили» его и на помеле, хлебной лопате. На Терском

Берегу Белого моря в новую избу входили с кошкой или поленом, приглашая домовых:

«Хозяин с хозяюшкой, спасибо большо, а в новый дом пожалуйте вместе, на веселое

житье».

В Вологодской губернии домового зазывали так: «И здесь оставайся, и туда пойдем».

Домовой, позабытый на старом месте жительства, тосковал, иногда даже умирал и мог

извести скот, навлечь беды на семью. По рассказу из Орловской губернии, дворовые,

оказавшиеся после пожара без крова, так стонали и плакали, что для каждого из них

построили временный шалашик, попросив: «Хозяин-дворовый, иди покель на спокой, не

отбивайся от двора своего». Домовой, дворовой – «хозяин», «душа и судьба» человека и

дома – не мог не сопутствовать всей жизни крестьянина.

ДОННЫЙ – «хозяин» моря (Сев.),

Сведения о донном единичны. В былинах упоминаются Царь Донской и Поддонный царь.

В поверьях Терского Берега Белого моря донный – «хозяин» моря и «хозяин» зверей; он

предсказывает, каким будет промысел: «Прежде на торос поезжают до покручеников

нанимают, кто побогаче. Мамин отец на море ходил спрашивать, каков будет промысел.

Мама запросилась с ним. «Вы, девки, забоитесь!» – «Нет». Ну, и взял с собой.

Ну, и сели они в стороне. А дед сел к проруби. Самый-то донный вышел весь в волосах.

Водой весь залит – в носу, в ушах.

Говорит деду: «Спрашивай, я буду сказывать!» Дед спросил: «Будет ли промысел?» Вода

спала, донный стал сказывать. И столько заревело вокруг зверей, что страсть. Дед пришел

на берег, говорит: «Будет промысел, нанимайте людей».

ДРОЖУХА – лихорадка (см. ЛИХОРАДКА).

ДУХ – душа, дыханье; бесплотное существо, призрак; нечистая сила, черт; ветер.

«Иду я по чистому полю, навстречу мне семь бесов с полудухами, все черные, все злые,

все нелюдимые» [из заговора] [Забылин, 1880].

В. Даль определяет дух как «бестелесное существо» – это «обитатель не вещественного, а

существенного мира».

«Относя слово это к человеку, иные разумеют душу его, иные же видят в душе только то,

что дает жизнь плоти, а в духе – высшую искру Божества, ум и волю или же стремление к

небесному. Добрый дух, ангел, дух света, чистый; злой дух, дух тьмы, Диавол, нечистый

дух...» [Даль, 1880]. Отметим, однако, что, хотя В.Даль определяет дух как «бестелесное

явление», в народных воззрениях душа и духи часто вполне материальны, телесны: душа

может быть и слегка измененным подобием человека, и маленьким человечком, и т.п. В

поминальные дни душу обогревают, угощают. Также материален и добрый дух, ангел-

хранитель, которого, по поверьям, можно раздавить, если спать на правом боку; крестьяне

Новгородчины верили, что ангел-хранитель прополаскивает душу только что

скончавшегося человека в стоящей рядом с умершим чашке с водой.

В широком смысле и леший, и водяной, и домовой – духи, однако чаще они именуются не

нечистыми духами, но просто нечистыми. Односложно – духами – разных представителей

нечистой силы называют редко. Духи (в отличие от божеств) принадлежат к низшему

уровню верований. Они постоянно и ежечасно взаимодействуют с человеком и в

основном двойственны в своих проявлениях – «добры или злы по обстоятельствам».

Исключение составляют духи, представления о которых подверглись наибольшему

влиянию христианства, – ангел-хранитель (добрый дух) и черт, бес-искуситель (злой дух).

В Смоленской губернии (и некоторых других) духами именовали ветры: ветры, по

мнению юхновских и гжатских раскольников, «суть духи грешных людей <... > Духи эти,

или ветры, находятся во власти четырех ангелов. Один из этих ангелов находится на

восточной стороне, другой на закате, третий на полдне, четвертый на полночи; поэтому и

ветры дуют не с одной стороны, а с четырех».

ДЬЯВОЛ – старший над злыми духами, Сатана; злой дух; черт.

ДЬЯВОЛОВКА – чертовка.

«Бог дает путь, а Дьявол крюк»; «Свят дух по земле, а Диавол сквозь земли (при крике

петуха)» [Даль, 1984]; «Дьявол стар, да празднества ему нет»; «Гнев дело человеческое, а

злопамятство – дьявольское»; «Всех чертей знаю, одного Дьявола не знаю»; «При церквах

проживают, а волю дьявольскую совершают» [Даль, 1880]; «Дьявол, заступи дорогу

< имя >, едущему на торг, чтобы не имел счастья и обнищал» [из заговора] [Запольский,

1890].

Образ дьявола, от греческого diabolos – «клеветник», привнесен в народные поверья

христианством и получил преимущественное развитие, разработку не столько в устной,

сколько в письменной традиции – в апокрифах, житиях святых и т.п., причем в

памятниках древнерусской и средневековой литературы Дьявол чаще именуется Сатаной

(Сатанаилом) (см. САТАНА).

Один из традиционных обликов Дьявола – черный человек огромного роста. В

средневековом видении святого Антония Дьявол – великан, «иже до облак доседаше

высотою, под ним же озера, яко моря кипящие». Он ловит души, летающие в виде птиц. В

народных поверьях Дьяволу также приписывается темный, черный цвет, большой рост,

сиплый, очень громкий голос, способность к оборотничеству. Излюбленный облик

Дьявола – змей (змий).

Среди русских крестьян были распространены воззрения, согласно которым Дьявол, как и

другие злые духи, – падший ангел; он обязан своим появлением Богу: Злые духи

«произошли тоже от Бога, как и весь мир, то есть по Его желанию» (Волог.); «Когда ангел

возгордился перед Богом, Бог обратил его в Дьявола» (Новг.).

В некоторых крестьянских версиях повествования о миротворении Дьявол (Сатана)

принимает участие в создании мира, например, он достает из-под безбрежных вод землю,

затем, будучи проклят Богом (за попытку утаить часть земли), творит болота, рытвины, а

также полчища демонов и мороз (Новг.). В апокрифах повествуется и о других деяниях

Дьявола: ему приписывается попытка соблазнить Еву; он подговаривает Каина убить

Авеля; пытается испортить ковчег; после потопа соблазняет людей в идолопоклонство.

Дьявольским наваждением в XIX–XX вв. считались самоубийство, болезни, особенно

психические расстройства, пьянство.

Дьявола (как Сатану) крестьяне часто описывают пребывающим в Аду (см. САТАНА).

Дьявол – главный в иерархии злых духов, однако иерархия эта в народных поверьях очень

своеобразна: Дьявол и Сатана (как черт и бес) в ней равнозначные, самостоятельные,

одновременно существующие злые духи, каждый из которых заведует своей областью

злых дел: «Черт, Дьявол, бес, Сатана, сим вымышленным особам простолюдины

определяют разные степени и достоинства и уверяют, что черт смущает, бес подстрекает,

Дьявол нудит, а Сатана знамения творит для колебания крепко в вере пребывающих», –

писал в конце XVIII в. М. Чулков [Чулков, 1786]; «Самый главный начальник ада –

Демон; Сатана – сильный и особенно злой и коварный; Дьявол – это главный

соблазнитель людей на всякий грех... он производит вихри; черти – это общее название

злой силы» (Волог.).

Иерархия злых духов в поверьях крестьян не единообразна, четкого различения даже

главенствующих злых духов в ней нет. Установить различия тем более трудно, что

крестьяне часто избегают называть нечистых духов собственными именами (из опасения

привлечь их), заменяют их на «он», «лукавый» и т.п.

Дьявол, в общем, достаточно далек от повседневной жизни крестьян – и как верховное,

наделенное высшей властью существо, которое повелевает постоянно сообщающимися с

людьми чертями (бесами), и как существо, иноположное обыденности, но обладающее

особыми разрушительными силами. К ним прибегают в различных случаях. К Дьяволу,

дьявольским силам, Сатане обращены «черные», вредоносные заговоры (см. САТАНА).

Образ Дьявола как героя народных поверий (с неизмененным именем) чаще встречается,

пожалуй, в северных и северо-восточных районах России. В Вологодской губернии,

например, рассказывали о дворце Дьявола: «В Кокшеньге недалеко от проезжей дороги

лежат шесть больших камней… По поверьям местных жителей, на этих камнях невидимо

стоит воздушный дворец господина Дьявола. В этот дворец по временам собираются

черти большие и малые и здесь производят свои торжества и сборища. Здесь же живут под

строгим надзором мелких бесов и некоторые из тех людей, которые прокляты или

похищены Дьяволом... В Кокшеньге есть даже человек, который знаком с чертями и

может показывать как самый дворец, так и его обитателей; показывает он, само собой, не

даром, а за плату, которую и вносит исправно чертям».

В севернорусских поверьях дьяволами именуются леший, черт; на Камчатке дьяволовка –

чертовка. Слова дьявол, дьяволяк, дьяволовка часто употребляются в бранных

выражениях.

Е

ЕГА, ЕГА-БАБА, ЕГИ-БАБА, ЕГИБИСНА, ЕГИБИХА, ЕГИБИЦА, ЕГИБИШНА,

ЕГИБОБА, ЕГИБОВА, ЕГИЧНА – баба-яга.

«Коли мать кричала Липунюшку, в те поры егибица подслушала ее и пришла на другой

день к бережку и кричит толстым голосом» (Вятск.); «В избушке живет ега-баба» (Арх,).

В некоторых районах России егибицей, егибовой называли не только бабу-ягу, но и

ведьму (Новг., Яросл.). Егибисной, егичной именовали дочь бабы-яги (Вятск., Сев. Дв.)

(см. ЯГА БАБА).

ЕНДАРЬ – сказочный зверь.

По поверьям Вятской губернии, ендарь живет под старым дубом и питается воздухом.

Подробнее он не описывается, облик его неясен.

ЕРЕТИК (ЕРЕТИК ЖЕЛЕЗНОЗУБЫЙ, ЕРЕТИК ЛЕСНОЙ), ЕРЕСТУН, ЕРЕТНИК –

колдун; дух, тень умершего колдуна, знахарь, встающий из могилы; выходящий из

могилы мертвец; злой дух, чудовище, нечистая сила.

ЕРЕТИЦА, ЕРЕТНИЦА – колдунья; умершая колдунья, которая встает из могилы.

«Он еретик, мне колюху [болезнь] посадил» (Арх.); «Избавь от лихой боли, от девки-

чернавки, от колдуна-еретика» [из заговора] (Перм.); «Мертвец был не простец, колдун и

еретик» (Самар.); «В той улице Маришка живет, еретница она, кореньщица» (Симб.);

«Окол коршуна хожу, окол коршуна хожу, уж я бабу ищу, еретицу ищу» (Олоп.).

Во многих районах России, в основном на севере, северо-востоке, в Поволжье, в Сибири,

еретиками, еретицами именовали колдунов, колдуний: «Крестьяне до сих пор верят в

порчу, думают, что еретникам и еретницам, то есть злым людям, знающим наговоры,

легко испортить молодых». «Еретник портит людей двояко: через зелье и может

напустить так, по ветру» (Вятск.). В верованиях Печорского края еретница сходна с

вещицей, ведьмой: она летает через трубу, поедает младенцев. Характеристики еретиков и

еретиц в поверьях традиционны для общерусских представлений о колдунах и колдуньях;

иногда это наделяемые сверхъестественными, колдовскими способностями, но особо злые

существа. «Ереститься» вообще означает «сердиться, злиться», а «ерестливый» –

«сердитый, злой». «Ересно» – «волшебство, колдовство»: «Ране ересно напущали на скота

да, на свадьбах да, худые люди всякие» (Арх.). Кроме того, еретик – это и

«вероотступник», «отщепенец».

Еретики и еретицы часто упоминаются в заговорах, ограждающих «от волхуна, от бабы

самокрутки и девки простоволоски; от еретников, от клеветников...» (Перм.); «от ведунов

и полуведунов, от тридевять колдунов и полуколдунов, от учеников и полуучеников, от

ненавистников, от еретиков, полуеретиков, от метниц и полуметниц, от еретиц и

полуеретиц» (Тульск.).

Еретиками и еретицами в тех же районах России именовали умерших колдунов и

колдуний (или даже исключительно покойников-колдунов и колдуний – в отличие от

живых колдунов). Еретики-покойники и еретицы-покойницы сходны по описаниям с

упырями, вурдалаками. «Один и тот же человек – кудесник, знахарь и порчельник –

называется в жизни колдуном, а по смерти, если бы он заходил по ночам и стал бы есть

людей, – что бывало на веках, – еретиком» (Арх.). Еретик – «умерший колдун, знахарь,

встающий из могилы в полночь и шатающийся до первых петухов. Простой народ верит,

что еретики, вставая из могилы ночью, не могут, однако же, ходить... но скачут» (Ю.

Сиб.).

В поверьях Тамбовской губернии «еретицы – женщины, заживо продавшие душу черту».

Днем они «ходят в виде безобразных, оборванных старух, к вечеру собираются в поганых

оврагах, а ночью уходят в провалившиеся могилы, в гробы нечестивых». Провалившиеся

могилы – «верное пребывание еретиц». Тот, кто случайно оступится в такую могилу,

иссохнет, если же увидит в ней еретицу – умрет. «Бродят» еретицы весной и осенью. Не

попадая в могилы, пробираются через трубы в бани и там пляшут.

Мертвые колдуны и колдуньи традиционно наделяются способностью «ходить» по

смерти. Эти «посмертные хождения» объясняются по-разному: колдунов «земля не

принимает» (Сарат.); они «не гниют в земле до времени», лежат неспокойно (Яросл.).

Умершие без покаяния и причастия и «не сдавшие чертей» колдуны бродят, пока их тела

не съедят черви (Новг., Вятск.). «Колдун передает свое знание в глубокой старости и

перед смертью, иначе черти замучат его требованиями от него работы». Но если колдун

умрет, не передав никому своих тайн, «он ходит оборотнем. Эти превращения и хождения

по свету колдунов по смерти бывают и в таком случае, если колдун заключил договор с

чертом на определенное число лет, а умер, по определению судьбы, раньше срока. Вот он

и встает из могилы, доживая на свете остальные годы» (Орл.).

Так или иначе, но наделенные сверхъестественными силами, способностями колдуны

сохраняют их и после смерти: они не оканчивают свое существование, но продолжают

«жить».

Облик «встающих по смерти» колдунов, в общем, повторяет облик живых, лишь

обряженных в «смертную» одежду людей, но они наделены длинными, острыми зубами,

«сокрушающими сталь», и способностью стремительно бегать, «бежать наравне с

лошадью» (иногда еретик бежит, не разжимая сложенных крестом на груди рук).

По общераспространенным поверьям, мертвые колдуны, еретики и еретицы преследуют

людей, кусают их, пьют кровь, загрызают, поедают. Особенно опасны они ночью, до

пения петухов. Однако, если не оглядываться на него, еретик-колдун не страшен. Боится

он лутошки, ладана, травы «чертогона». Могилы подозреваемых в «хождениях» колдунов

разрывали, поворачивали покойников ниц, подрезали им пятки, вбивали в спину

осиновый кол.

В Сибири, Поволжье, на севере России, в некоторых других районах еретиками, наряду с

покойниками-колдунами, именуются и вообще все беспокойные, вредящие мертвецы,

которые выходят из могил: еретик – это который помрет, а затем ходит (Забайк.).

Причины «хождения по смерти» покойников разнообразны (см. ПОКОЙНИКИ).

Особенно опасны, вредны, по поверьям, умершие неестественной, безвременной смертью

(самоубийцы, опойцы). Это люди, прервавшие отпущенный им срок бытия, но

доживающие его за гробом или – по роду своей смерти – попавшие в распоряжение

нечистой силы, сами ставшие частью природных стихийных сил, наделенные

способностью влиять на эти силы: «выпивать» влагу, «наводить» тучи и т.п.

В заговоре из Симбирской губернии еретником именуется «опивец зубастый, головастый,

как гадина», существо получеловеческое-полустихийное, «отводящее» дождь, тучи: «...в

гробу < он> распластался, язык его в темя вытягался; Божий тучи мимо проходят, на

еретника за семь поприщ дождя не изводят. Беру я, раб Божий, от дупла осинова ветвь

сучнистую, обтешу орясину осистую, воткну еретнику в чрево поганое, в его сердце

окаянное, схороню в блате смердящем, чтобы его ноги поганые были не ходящие,

скверные его уста - не говорящие, засухи не наводящие...»

Причиной беспокойства умершего и обращения в еретика могло быть и его непогребение,

погребение не «по правилам» без должных обрядов, проклятье (заклятье) близких, тайный

сговор с нечистой силой. По поверьям Сургутского края, люди, которые становились

еретиками, порою не отличались при жизни ничем особенным и лишь перед смертью

предупреждали домашних, чтобы их опасались. Всех «сомнительных покойников»

оставляли на несколько дней в церкви, без погребения.

Нередко, в представлении крестьян, «ходил» не сам умерший, но обратившийся в него

нечистый: «Были три мушшыны уи три невестки... Оны ушли промышлять, эти мужья-то.

Промышляли ходили – зашли в избушку; избушку истопили и угорели до смерти. И,

значит, пришли еретики к ним, свои платья сняли, ихно платье на себя надели. К жонам и

пришли к ихним, вроде как мужья пришли...» (Арх.). На Русском Севере были популярны

такие рассказы о женихах и мужьях-еретиках.

По поверьям, «войти в человека» стремился и ставший еретиком покойник, колдун. Злые

колдуны «подстерегают минуточку, когда к суседу подойдет скорая смертушка, и только

душа расстанется с телом, ерестун входит в покойника. Тогда в семействе пойдут

нехорошие дела – неподобные. И такие есть ерестуны, которые «обвертываются», то есть

принимают на себя чужой лик и стараются пробраться в свою или чужую семью. Живет

ерестун, кажется, как надо быть хорошему крестьянину, а смотришь, из семейства и из

деревни станут пропадать люди один за другим: это их ерестун поедает. Чтобы извести

обвороченного колдуна, надо взять плетку от коня нелегченного и ударить ерестуна на

испашку (наотмашь). Тогда он с ног долой, и до могилы в нем души нет. А чтоб он опять

не ожил в гробу, так надо ему вбить осиновый кол в спину промеж: самых плеч» (Олон.).

Плетка или недоуздок от нелегченного коня или новая погонялка – традиционные

средства против ерестунов в поверьях многих районов России. Боится еретик и крика

петуха. В повествовании из Вятской губернии еретника, поселившегося в новом доме,

изживает приказный – с помощью «колдовского» писания деловых бумаг, пистолета и

шпаги.

Беспокойный умерший, колдун, еретик персонифицирует смерть, уничтожение,

представляемые как поедание человека стремительно перемещающимся, длиннозубым

мертвецом. В верованиях Сибири, северных, северо-западных районов России отмечен

железнозубый, лесной, водяной еретик, существо и человеческое, и стихийное, связанное

с лесом, водой. Железнозубый (лесной) еретик – «чудовище с железными зубами,

живущее в глубине лесов и пожирающее случайно зашедших к нему путников» (Колыма).

В рассказе, записанном на Вологодчине, «железнозубые парни» приходят на посиделку из

озера и поедают всех девушек, кроме одной. Сходные существа, в повествовании из

Новгородской области, появляются из-за леса. Видимо, такие образы более связаны с

представлениями о лесных, водяных божествах-пожирателях, которые прослеживаются в

поверьях многих народов.

Ж

ЖАРЕНИК, ЖАРЕНИЦА – существо, живущее в гороховом поле, в огороде, в овине.

Облики жареника и жареницы в поверьях русских крестьян почти не описаны. По-

видимому, эти персонажи входят в разряд «полуденных» духов, которые обитают в

созревающем поле во время летнего расцвета, «жара» (см. ПОЛУДНИЦА, УДЕЛЬНИЦА).

Жареником и жареницей пугали ребятишек, чтобы они не рвали в поле горох (Волог.).

Жареница связана и с огородом, домом, печью: девочка, пропалывающая огород, видит

жареницу между грядок (Волог.); жареница живет в подовине у печки: «Вся так и горит и

светится» (Волог.).

Сведения о жаренице, по имеющимся пока материалам, ограничены Вологодчиной.

Жареница в поверьях вологодских крестьян, по-видимому, персонификация жара – и

печного, и полдневного.

ЖЕЛТЕЯ, ЖОЛОТИЦА – лихорадка.

Желтея – одна из лихорадок, «дочерей Иродовых»: «Желтея же как желтый цвет в поле»

(Влад.), то есть «желтит», иссушает человека (см. ЛИХОРАДКА).

ЖИРОВИК, ЖИРОВОЙ ЧЕРТ, ЖИРОВЫЙ – нечистый дух в доме; домовой.

Жировым русские крестьяне называли и просто местного жителя, и того, кто живет

счастливо, богато, «жирует».

В поверьях жировиком, жировым обычно именуется домовой, постоянный обитатель

дома, его невидимый попечитель, любящий довольство и достаток. В Заонежье жировик –

дух, обитающий в пустом строении. Е.В. Барсов сообщает, что жировик – «настоятель

жиры, хозяин всего строения. Он особенно заботится о скоте, сообщает иногда радостные

вести, но чаще всего предсказывает невзгоды, Буйный нрав его сказывается только тогда,

когда он жирует в пустых хоромах» (Олон.) [Барсов, 1874].

ЖИХАРЬ, ЖИХАРКА, ЖИХАРКО, ЖИХАРЬКО, ЖИХОНЯ, ЖИХОРКО, ЖИХОРЬ,

ЖИХОРЬКО, ЖИХОРЮШКО – дух, обитающий в жилище человека; домовой; маленький

сказочный человечек.

«Жихорько, говорят, давил меня сегодня ночью, а спрашивали, к худу али к добру»

(Арх.); «Жил был кот да воробей, да жихарко третей» (Вятск.),

Жихарями (в значении «старожилы», «домоседы», «владельцы хозяйства», «зажиточные

хозяева») именовали духов-обитателей и радетелей крестьянского дома, усадьбы:

домового, дворового, овинного, банника. В Архангельской губернии жихорюшко-

баталушко – дворовой; он живет на конюшне и заплетает хвосты лошадям; жихорько –

домовой, он «наваливается к худу или к добру» (Арх.).

В сказках Жихарка, Жихорько, Жихорко – маленький человечек. Образ его, видимо,

соотнесен с образом домового духа и служит «выражением домашности, любви,

привязанности к дому» (Вятск., Свердл.).

ЖМА, ЖМАРА – существо, «гнетущее» человека.

Домовой, «наваливающийся к худу или к добру», в некоторых районах России

именовался жма, жмара (Новг., Олон.) («жмать» означает «жать, давить, сжимать»).

ЗАКЛИКУН – колдун.

ЗАКЛИКУХА, КЛИКУХА – ведьма, колдунья; знахарка; змея-ведьма.

«Первая кликуха коров закликала, вторая – заломы во ржи ломала» (Пек.); «На Петра, на

Ивана, на Кузьму, на Демьяна / Три закликухи закликали» (Пек.).

Названия закликун, закликуха (кликуха) отражали веру крестьян в способность колдунов

и колдуний закликать, то есть заклинать, колдовать с помощью слов, «кликов –

выкриков», окриков, обращений, призывов.

«Закликать означает воздействовать на кого-либо силой заговора, заклинания, с лечебной

или иной целью» (Якут.). «Заклики-заклинания» – часть многих обрядов.

В Чистый четверг Пасхальной недели «закликали мороз», то есть звали мороз угоститься,

приготовив для него на подпольном окошке овсяный кисель и одновременно упрашивая

его больше не посещать крестьянское хозяйство. Закликали – но уже призывая, требуя

прийти – и весну, жаворонков.

На Псковщине закликун – колдун, наделенный многообразными способностями, которые

проявляются по большей части в период летнего расцвета природы, во время

солнцеворотов (в Иванов, Петров дни). Закликун не только закликает, колдует с помощью

слов и звуков, он портит рожь, урожай, заламывая, скручивая стебли: «Закликун был,

заломы делает, рожь колесом скрутит, кто жнет, руки болят» (Пек.).

В Новгородской области закликухами именуют ведьм, но по большей части ведьм,

кликающих, заклинающих коров утром Петрова дня. Их представляют нагими, с

крынками-горшками за спиной. Поутру Петрова дня закликуха, взобравшись на

возвышение (на ворота, на зарод), призывает коров, перечисляя их по именам. Если

колдовство удается, то молоко коров, по слову ведьмы, переходит к ней, нередко как бы

«само собой» наполняя приготовленные ведьмой у нее дома крынки. Коровы же

перестают доиться, давать молоко своим владельцам.

Оберегаются от закликух так же как от всех ведьм, с помощью чертополоха, осиновых

поленьев, льняного семени (см. ВЕДЬМА). Подозревая, что в деревне есть закликуха, ее

стараются выследить с вечера накануне Петрова дня, иногда даже караулят с ружьем.

Закликуха-ведьма, возможно, соответствует закликухе-змее купальских песен, которая

тоже закликает коров, «молоки сбирает», но может портить и поля, скот: закликание здесь

– скорее «колдовство вообще».

Слово «закликать» имеет достаточно широкий смысл (в том числе и «предвещать»).

Закликухи в поверьях смешиваются с кликухами, кликушами – одержимыми женщинами,

кликающими, вещающими посредством входящего в них нечистого духа (см.

КЛИКУША).

Закликухой могли именовать и лечащую нашептываниями, заклинаниями знахарку (Пек.).

З

ЗАПЕЧЕЛЬНАЯ МАРА, ЗАПЕЧЕЛЬНИЦА – дух в доме (в женском облике), обитающий

за печью.

Дух дома, называемый запечельницей, запечельной Марой,

по имеющимся пока материалам, отмечен в поверьях Русского Севера. Запечельница

сходна и с бабушкой-запечельницей, и с кикиморой. Она обитает за печью, прядет, в том

числе, допрядая пряжу, оставленную хозяйками без благословения: «А за печкой жила

запечелышца, и, говорят, положи прялку благословясь, а то придет запечельница»

(Онеж.).

ЗАПЕЧЕННИК, ЗАПЕЧНИК, ЗАПЕЧНЫЙ – домовой дух, обитающий за печью.

«Суседка < домовой > и запечный – одно и то же. Он давно мне снится, а я пошевелиться

не могу... Ето невидимка» (Печ.).

По традиционному местообитанию домового (за печью, под печью) его именуют

запечным (подпечным, подпечечником). В некоторых районах России за печь кладут

угощения для обычно невидимого хозяина дома. В повествовании из Мурманской области

старик, который один ночует в тонской избе, оставляет за печкой кулебячку и шанежку –

«хозяину с хозяйкой»: «Лежит старик ночью и слышит: идет. Дверь избы отворилась... И

женский голос говорит: «Яков, Яков, не тронь его, он мне кулебячку дал и шанежку, а мне

после родов очень хорошо»«. Жена домового, «хозяйка», довольная угощением,

уговаривает домового не пугать, оставить в покое почтившего ее старика.

ЗЕЛЕНЫЙ – Дьявол; черт.

«Зеленый те убей!» (Тульск.).

Зеленый, вернее темно-зеленый цвет в народном мировосприятии нередко приближен к

черному. На иконах, лубках и фресках темно-зеленым цветом изображаются черти и

другие обитатели преисподней.

ЗЕМЛЯНАЯ КОШКА – подземная кошка, охраняющая клады.

По легендам русских золотоискателей, один из сторожей заколдованных кладов – кот;

образ земляной кошки в уральских поверьях, возможно, навеян и природным явлением –

это мерцающие (как кошачьи глаза) сернистые огоньки, выходящие из земли.

ЗЛЫДНЯ – существо, олицетворяющее беспросветную нужду, бедность.

«Времена переходчивы, а злыдни общие» [Даль, 1880]; «Злыдня просится на три дня, а

увяжется на весь век» (Смол.); «Деньги идут к богатому, а злыдни – к убогому»; «Злыдни

скачут, неволя учит, а чужие хлебы спать не дают»; «Всех злыдней злее злая жена» [Даль,

1880].

Судьбу (беды, бедность, смерть) крестьяне часто представляли в образе материального

существа, преследующего человека, вмешивающегося __________в его дела, настойчиво

изменяющего его жизнь к худшему.

Одно из таких существ – злыдня – имеет не вполне определенный облик (говорит, но

невидима). Она может оборачиваться человечком, маленьким ребенком, нищим стариком.

В святочной игре злыдня олицетворяет бедность, нищету, зимний мрак (Смол.).

В доме злыдня чаще всего селится за печью, но любит и внезапно вскакивать на спину,

плечи человека, «ездить» на нем. Злыдней может быть несколько (до двенадцати).

Однако, проявив некоторую смекалку, их можно переловить, заперев, заключив в какую-

нибудь емкость.

«Документальные упоминания о злыднях восходят к XV в. В старинных «Словах о

ленивых» (по спискам XV в.) находится такое место: «Тогда же тому человеку

приближаются злыдни... да обовьются ему около головы, да прострутся ему по хребту, да

сядут у него на порозе с веником, сегодня положил полдензи в калиту, а на завтрея

хватится – злыдни вынесли» [Сумцов, 1913].

Злыдня – персонаж более характерный для поверий южных, юго-западных районов

России; чаще всего о злыднях повествуется в сказках.

ЗМЕЙ (ВОЛОКИТА, ГОРЫНЫЧ, ГОРЫНИЩЕ, ЛЮБАК, ЛЮБОСТАЙ, НОСАК,

ОГНЕННЫЙ, ПОЛОЗ), ЗМЕИНИЩЕ, ЗМЕИЧИЩЕ, ЗМЕИЩЕ, ЗМЕИЩЕ, ЦАРЬ

ЗМИУЛАН – фантастическое существо, чудовище, соединяющее в себе черты

пресмыкающегося, птицы, животного, человека.

ЗМЕИХА, ЗМЕИЦА, ЗМЕИЦА – фантастическое чудище; баба-яга; жена змея.

«К ней змей повадился летать» (Тульск.); «Слыхали вы о Змее Змеевиче? Ежели слыхали,

так вы знаете, каков он видом и делом, а если нет, так я расскажу о нем сказку, как он,

скинувшись добрым молодцом, удалым удальцом, хаживал к княгине-красавице»

(Курск.); «На этой-то путе-дороженьке /Лежит змей со змеятами» [из причитания]

(Яросл.); «В целом доме осталось в живых только сама змеиха да три ее снохи, сидят они

в горнице и говорят между: «Как бы нам злодея Ивана – крестьянского сына сгубить?»

(Сарат.); «Бежит сама змеица о двенадцати головах» (Свердл.).

Змей – один из самых популярных героев сказок, былин, преданий, поверий. Облики его

чрезвычайно многообразны: от огромной змеи до фантастического существа, чудовища:

«Откуль же взялся змей-Горынище, об двенадцать голов, об двенадцать хоботей» (Смол.);

«Птица Усыня – змей о двенадцати головах» [Худяков, 1964]; В заговоре из Симбирской

губернии змей Полоз «о трех головах». Число голов у змея различно, но преобладают три,

шесть, девять, двенадцать голов.

Царь Змиулан – существо «вровень с лесом»: «Что не дуб стоит, Змиулан сидит, что не

ветер шумит, Змиулан говорит» [из заговора] (Ю. Сиб.). В поверьях Саратовской

губернии змей – черный, с ведро толщиной, две сажени длиной, с огромной человеческой

головой. Он сидит на свернутом хвосте, говорит человеческим языком, но непонятно. На

лубочных картинках у змея когтистые лапы и длинный хвост. Иногда (особенно в сказках

и былинах) змей имеет облик чудовища-всадника: «Я ведь видел-то сегодня чудо чудное, /

Чудо чудное сегодня, диво дивное: / Еще ездит по чисту полю змеище все Тугарище» [из

былины] (Беломор.), У змея есть владения (царство), жилище, порою есть даже жена и

дети.

По мнению ряда исследователей, змей (в сказках) – один из возможных обликов бабы-яги,

лешего, вихря и даже Волоса-Велеса. Баба-яга и ее дочери часто змееподобны: «Полет

змея иногда напоминает полет яги. «Поднималась сильная – буря, гром гремит, земля

дрожит, дремучий лес долу преклоняется: летит трехглавый змей»« [Пропп, 1986]; в

некоторых сказках действует человек-змей – «сам с ноготь, голова с локоть, усы по земле

тащатся, крылья на версту лежат» [Успенский, 1982].

В апокрифах и житиях змеями обычно оборачиваются бесы, черти, Дьявол; в поверьях –

бесы, покойники, черти. Влияния, сформировавшие образ змея, многообразны, но это

персонаж народный, фольклорный (хотя и вобравший черты «книжных» змеев, прежде

всего библейского).

Представления о змее, существующие с очень отдаленных времен, формировались,

видимо, разными __________путями. Змей, змея – : имеющийся почти во всех мифологиях символ,

«связываемый с плодородием, землей, женской производящей силой, водой, дождем, с

одной стороны, и домашним очагом, огнем (особенно небесным), а также мужским

оплодотворяющим началом – с другой» [Иванов, 1980]. В.Я. Пропп видел в образе змея

воплощение представлений о предке, пращуре; принимая по смерти змеиный, птичий или

«смешанный» (птица-змея) облик, предок-пращур становится владыкой иного царства,

посещает, похищает и испытывает живых людей [Пропп, 1986].

Змей – существо одновременно подземное (горное), водное (подводное) и огненное,

воздушное (летающее). Связанный со всеми стихиями мира, змей наделен универсальной

властью и силой. В заговоре из Смоленской губернии Змей-Гарадей «кует (сковывает,

утихомиривает) морскую глубину, небесную вышину, крайний зуб, хребетную кость».

Однако чаще всего в облике змея предстают стихийные, разрушительные силы.

В сказках, былинах и преданиях змей – противник богатыря, охранитель границ,

похищающий царевен, опустошающий землю. В преданиях многих губерний России

основанию тех или иных городов, сел предшествует борьба со змеем, порою изменяющая

ландшафт: по рассказам из Саратовской губернии, змей-полоз, пожиравший коров, овец,

лошадей и убитый сотником, жил в окрестностях города Вольска до его основания.

Основывая город Змеев (Томской губернии), пришлось убить много змей (о чем

напоминает название города). Полоз-змей, живший в той местности, где возник Змеев,

оставил за собой выжженную огнем полосу и переселился в Змееву Гору; он обитает

теперь в пещере, на берегу Иртыша.

«Деятельности» змеев приписывается образование ущелий, гор (Змеевы горы, Змеиные

урочища), а также курганов. По поверьям Смоленской губернии, на месте убитого змея

(которого смогли засыпать, лишь возя землю на петухе) возник курган Змей.

В бытующих поверьях русских крестьян XIX-XX вв. преобладают образы змея –

огромной змеи (полоза) и змея огненного.

Огромный змей (полоз, царь Змиулан) – старший над змеями, а по некоторым поверьям,

именно от него произошли змеи. Так, в Олонецком крае считали, что змеи появились из

останков многоглавого змея, который чуть не съел царевну Олисафью Огапитьевну:

Олисафья зажгла змея, а пепел «по чистому полю развеяла». От пепла зародились змеи.

В заговорах огромные змеи чаще всего обитают у моря, в лесной чащобе: это, в сущности,

лесные и водяные «хозяева», цари. В популярном в XIX-XX вв. сюжете о крестьянине,

который нечаянно провалился в подземную пещеру и зимовал там вместе со змеями, их

повелитель – огромная змея. Рассказы о старшем над змеями «лесном змее» записаны в

Саратовской, Олонецкой губерниях. Змей в таких повествованиях чаще всего имеет облик

очень больших размеров змеи.

Змей – обитатель и «хозяин» подземного царства, хранитель сокровищ, кладов. «Змей,

обреченный зимовать в темной норке, в то же время не может жить без свету, и если он

остается в норе, то только потому, что у него там много золота и драгоценных камней»

(Олон.). В Саратовской губернии рассказывали, что змея полоза (с головой «не то

человечьей, не то лошадиной») можно встретить у дороги, где он «человечьим голосом

просит поцеловать его, а коли противно, то прикрыть, причем объясняют, что это

нечистый или проклятый и ежели исполнить его желание, то он даст клад».

Рассказы о Полозе, змеином царе, след которого указывает на местонахождение

сокровищ, были популярны среди кладоискателей, горнодобытчиков. «Ползун змей

Полоз» упоминается в заговорах «при отыскании кладов».

В облике змея нередко предстает и обитающий под землей, в лесах предок, пращур,

существо вещее, наделенное властью не только над сокровищами, но и над судьбой

человека. В рассказе из Олонецкой губернии, чтобы изменить свою судьбу, крестьянин

должен «перекусить» старшего лесного змея, вызванного из чащи странником-колдуном.

В поверьях русских крестьян XIX-XX вв. ближе к людям и чаще благоволит им змея;

огромный змей-человек лишь иногда доброжелателен к людям, помогает им; змей-

чудовище, огненный змей почти всегда враждебны человеку.

М.Д. Чулков писал, что в верованиях XVIII в. огненные змеи – это «дьяволы, которые

летают и искушают женщин» [Чулков, 1786].

Широко был распространен мотив: огненный змей (именуемый на Ярославщине

огненным ужом) прилетает к девушкам и женщинам. «Рассыпавшись искрами» над

трубой, он (через трубу) появляется в избе в облике красивого парня или знакомого мужа

хозяйки дома (Волог., Яросл., Влад., Ряз., Тульск., Курск., Вятск.). Такой змей на

Смоленщине и Рязанщине именуется любак; на Орловщине – волокита, а в Тамбовской

губернии – любостай. По поверьям Ярославщины, Владимирщины, налет – нечистая сила

в виде огненной метлы аршин в шесть – посещает людей, тоскующих по покойнику. Часто

змея привлекает чрезмерное горе вдов, солдаток; навещая их, он превращается в

отсутствующих и умерших мужей. Змей «летит с неба, освещая путь в виде падающей

звезды или ракеты, когда же достигает двери тоскующей вдовы, то рассыпается

огненными искрами и, преображаясь в любимого человека, входит в дом. От змея

женщины могут иметь детей, отличающихся от обыкновенных хвостом; такие дети,

однако, умирают» (Ряз.). В Симбирской губернии рассказывали, что в селе Никольском от

змея родился черный сын, с копытами, с глазами без век, навыкат.

Обычно крестьяне считали, что облик огненного змея принимает нечистый, бес, черт. В

Ярославской губернии змея так и называли: «огненный бес». Однако образ огненного

змея «старше» и сложнее образа черта. В представлениях об огненном змее отразились

понятия об оживотворенных небесных, «огненных» явлениях (о «живых» падающих

звездах, метеоритах) и о покойнике – «хозяине» подземного (возможно, и небесного,

точнее – иного) царства, который посещает живущих на земле людей. На Орловщине

верили, что кометы являются от Дьявола – это змеи или нечистые. Метеориты крестьяне

иногда прямо именовали змеями (Арх., Дон, Костр.). «Небольшие метеоры, или падающие

звезды, простой народ почитает нечистыми духами» [Авдеева, 1842]. На Псковщине

змеем называли одну из звезд Большой Медведицы. По народному поверью, эта звезда

ходит только в некоторых местах, и где она останавливается в Иванов день, в том месте

люди будут счастливы. Падение звезд было и знаком смерти: по общераспространенным

представлениям, у каждого человека на небе есть «двойник-звезда» («душа-звезда»),

падающая при его кончине.

Однако огненный змей-метеорит в крестьянских поверьях обычно опасное существо,

недобрая душа. В повествовании из Симбирской губернии змеем летает злая мать-

покойница, ведьма, которая старается погубить дочку. В Тверской губернии считали, что

падение звезд – свержение черта с неба. Увидев падающую звезду, три раза

приговаривали: «аминь».

Являющийся женщинам огненный змей иногда до мелочей повторяет облик их близких. В

рассказе, записанном в Поволжье, он появляется у вдовы в образе мужа, «с ружьем и

зайцем в руках». Вдова очень рада, они живут вместе, и лишь по некоторым признакам

(«муж» слишком быстро, «так, что не углядишь», крестился, вместо «Богородица» читал

«Чудородица» и т.п.) вдова догадалась о том, что перед ней нечистый. Она попросила у

попа охранительную молитву, и змей перестал летать.

Прикидывающийся красивым парнем или мужем змей, как правило, губит женщин: они

начинают сохнуть, чахнуть (змей как бы «высасывает» из них силы, а иногда даже

поедает их самих) (Сарат.).

Избавиться от змея помогал разложенный по избе чертополох, дверсливый

(рассыпающийся) камень, окропление дома святой водой, снег, собранный на Крещение

(19 января), молитвы, заговоры, например «от огненного змея, летающего к женщине,

которая по нем тоскует»: втыкают в порог и во все щели траву мордвинник (чертополох) и

говорят: «Как во граде Лукорье летел змей по поморью, града царица им прельщалася, от

тоски по царе убивалася, с ним, со змеем, сопрягалася, белизна ее умалялася, сердце

тосковалося, одному утешению предавалася – как змей прилетит, так ее и обольстит. Тебя,

змей, не боюся, Господу Богу поклонюся, преподобной Марии Египетской уподоблюся,

во узилища заключуся. Как мертвому из земли не вставать, так и тебе ко мне не летать,

утробы моей не распаляти, а сердцу моему не тосковати. Заговором я заговариваюсь,

железным замком запираюся, каменным тыном огораживаюсь, водой ключевой

прохлаждаюся, пеленой Божией Матери покрываюся; аминь» (Симб.).

Вообще сюжет о посещении и похищении женщин змеем – международный и очень

давнего происхождения. Фольклорный образ змея-соблазнителя (дополненный и развитый

библейским образом змия-искусителя) нашел отражение и в памятниках литературы, в

частности в житии Петра и Февронии Муромских (змей соблазняет Февронию).

Огненный змей представлялся, по-видимому, существом вещим: по поверьям Самарского

края, остановить змея можно было, сказав: «Тпру!» После этого змей открывал человеку

тайны будущего. Отпуская змея, было необходимо разорвать на себе рубашку вниз от

ворота (иначе змей не улетал и губил решившегося остановить его человека).

Согласно поверьям, змеи посещают и бедствующих вдов, старушек. Они носят им молоко,

деньги (деньги змея, однако, часто оборачиваются черепками). Иногда такого змея, как и

домашнего ужа, поят молоком. Во Владимирской губернии верили, что змеи прилетают

не только к женщинам, но и сосут коров. Такой змей мог служить хозяйке-ведьме,

выдаивая и принося ей молоко чужих коров.

По поверьям, змея-помощника выводили из яйца петуха (черного окраса или

определенного возраста – пяти, семи лет). Это яйцо носили за пазухой: «Взял еичо-то и

положил под пазуху и высидел большачонка (змея)» (Волог.).

Соединяющий в себе змею и петуха змей в таких верованиях напоминает дворовую змею

(змею-петуха Псковской губернии), радетельницу домашнего достатка. На Вологодчине

такой змей и называется почти как домовой, дворовой – большачонок. Тем не менее

огненный змей в большинстве поверий как бы отрицательная ипостась домового,

дворового духа: он приносит в дом богатство, но богатство это непрочно, опасно (Курск.,

Волог.): «Если мужик хочет разбогатеть, он должен добыть яйцо от петуха и носить его

шесть недель слева под мышкой, после чего из яйца вылупится змей. Тут на ночь надо

лечь в нежилой избе, где нет икон, например в бане. Во сне черт уступает змея на

определенный срок, на известных условиях. Огненный змей носит мужику деньги – они

больше идут на пьянство... Когда приходит срок, можно еще спастись, перерезав «змию»

жилу под шеей. И мужик, и змий, зная это, борются изо всех сил, но редко человек

одолевает змея. Чаще же он погибает, пронзенный насквозь адским пламенем змея»

(Волог.).

«Есть такие люди, которые продают душу нечистому. При жизни нечистый дух должен

помогать такому человеку и слушаться его... В одной деревне, близ города Весьегонска,

жил суровый мужик. Многие часто видели, как к нему в избу, через трубу, влетал Дьявол

в виде огненного змея. Для бесед со змеем мужик уходил в другую избу, где и запирался.

Всего было много у этого мужика, а все он был почему-то недоволен. Наконец приходит к

нему смерть. Мужик созывает свою семью и строго-настрого наказывает, чтобы в ту избу

никто не смел входить к нему, когда он закричит. Мужик заперся в другой избе, а

домашние ждут. Вдруг как закричит! Все побежали в другую избу, а там хозяин лежит

мертвый: глаза выворочены, язык вырван и брошен. После смерти этот колдун не один раз

являлся ночью церковному сторожу, пока не догадались вбить в могилу осиновый кол»

(Новг.).

Нередко, по поверьям, само появление огненного змея – дурное предзнаменование:

«Подходим к деревне около логу, вдруг видим, летит подле земли огненный сноп в виде

змея: голова толстая и ко хвосту все тоньше, и летит прямо в деревню к Ивану Анфимову.

На другой день Иван молотил на гумне у Андрея Шипякина и в одночасье скончался. То

же самое видели в деревне Кривом: змей летел к Якову Углову, у которого в то же лето

скончалась дочь двадцати лет» (Волог.).

Огненный змей в таких повествованиях – покойник, нечистый, губящий души и

забирающий к себе людей, предвестник бед.

ЗМЕЯ ДВОРОВАЯ – змея, обитающая во дворе; дух, «хозяин» двора; домовой,

представляемый в виде змеи.

«Жена да муж. – змея да уж»; «Выкормил змейку на свою шейку» [Даль, 1880].

Змея – один из традиционных обликов домового, дворового. Это не только «змея –

«хозяин» двора, скота», но, возможно, и предок, старший в доме. По очень давним

поверьям, змея – один из обликов умершего или его души. Чаще всего «дворовым

хозяином» представляется уж. На Ярославщине с домовым, дворовым ужом сравнивали

рачительного хозяина: «Как уж все в дом тащит». Ужа часто представляли увенчанным –

с венцом, короной на голове (Влад., Тамб., Сарат.). В некоторых губерниях России

считали, что ужа, спасшего Ноев Ковчег (он заткнул дыру в ковчеге) наградил короной

Бог. «По преданию стариков, уж всегда защищает человека от змей. Если на дворе или в

саду пришлось тебе лечь отдыхать, то уж тебя караулит»; «Если разбить ужовые яйца, то

уж отомстит тебе» (Сарат.).

Дворовой змеей могла быть и гадюка; «Пришла я, значит, доить корову. Утром рано... Ну,

смотрю, серая, клубочком свернувшись, как раз около хребта, и лежит эта серая гадюка

< на корове >. Ничего я доить не стала. И не то что побоялась, но как-то я слышала такое,

что во дворе змею бить нельзя» (Новг.).

У дворовых змей бывают любимые коровы, которых они «доят», сосут. Крестьяне

некоторых областей России считали, что это «к счастью». Полагая, что одну из коров

облюбовал уж, ее переставали доить и предоставляли ужу, видя в этом залог

благополучия дома, скота (Том.). Порою для дворовых змей специально оставляли

молоко, подкармливая их.

Обилие молока, сметаны__________, высосанных и хранимых «в себе» змеей, как бы

символизировало достаток, благополучие дома. К змее, почитаемой дворовой, относились

с благоговением и опаской: ее нельзя было убивать, обижать. «Домового олицетворяют в

гадах, появляющихся в домах: так, если в избу приползет змея или [прискачет] лягушка,

то не решаются их убивать, боясь мщения домовых – в образе змеи или лягушки может

быть убит сам домовой. Это известие подтверждали примером: когда в одной избе убили

гада, то пол подернулся сметаной, и затем последовала смерть троих членов семьи»

(Новг.). А. Потебня приводит южнорусский сюжет, в котором подкармливающая белого

ужа девочка умирает после его гибели; аналогично гибель ужа влечет и гибель коровы,

которую он сосал [Потебня, 1865].

В рассказе из Томской губернии уж нанес яйца в сапоги, оставленные мужиком в амбаре.

Мужик находит, уносит яйца, и уж напускает яду в молоко. Когда же сапоги с яйцами

возвращают на место, уж проливает отравленное молоко. «Есть и такая примета: если

змея ползет со двора – быть беде»; «если ползет во двор – быть радости» (Арх.).

Дворовой змеей могла быть не только обычная, но и «придуманная», необыкновенная

змея, более напоминающая змея. По поверьям Псковщины, у дворового голова петуха и

тело змеи. Выводилось подобное существо из петушьего яйца, приобретавшего таким

образом качество змеиного (см. ЗМЕЙ).

Вера в существование дворовых змей продолжает бытовать и у крестьян второй половины

XX в.

ЗМЕЯ-СКАРАПЕЯ (СКАРПЕЯ, СКОРОПЕЯ, СКОРОСПЕЛ, СКОРПЕЯ, ШКУРОПЕЯ,

ПРАСКОВЕЯ, КАРАЧАЛКА, ПЕРЕЯРИЯ) – змея, обитающая в лесу, в поле, наделенная

сверхъестественными свойствами; властвующая над другими змеями (лесными,

кустовыми, болотными, боровыми, колодными и т.п).

Вездесущие змеи, «летучие и ползучие», «подколодные и подземельные», «подможные и

подконечные», «ярые и переярые», наделяемые разнообразными именами и

способностями, упоминаются в заговорах (в основном «от укушения змей»), а также в

обрядовой поэзии.

«На море на Окиане, на острове Буяне стоит дуб, под тем дубом ракитовый куст, под тем

кустом лежит бел камень, на том камне лежит рунцо, под тем рунцом лежит змея скорпея.

Есть у ней сестры Марья, Марина и Катерина. И мы всем вам помолимся, на все четыре

стороны поклонимся: «Утишите свою лихость от раба Божьего < имя >» (Тульск.). В

заговорах часто упоминаются и змеи веретеница, меденица (см. ВЕРЕТЕНИЦА,

МЕДЯНИЦА). В песнях купальского цикла (в основном на юге и юго-западе России)

фигурируют змеи закликуха, заползуха и веретейка, соотносимые с ведьмами,

закликухами, портящими скот, урожай, людей (см; ЗАКЛИКУХА, ВЕДЬМА). В заговорах

прослеживается своеобразная иерархия змей. Старшая над змеями нередко именуется

скарапея (скоропея, шкуропея, Прасковея), ее сестры – змеи Марина, Катерина, Марья,

Наталья, им подчинены более «мелкие» гады. В поверьях крестьян XIX-XX вв. скарапее,

Марье, Марине и тому подобное, видимо, соответствует старшая лесная, подземная змея,

очень большого размера, иногда с короной на голове или белого цвета, окруженная

подвластными ей змеями (Арх., Олон., Волог., Сарат.).

В Поморье считали, что змеи «попадали с неба на землю при свержении в преисподнюю

нечистой силы; размножаются щенением; есть ползучие, летучие и дракун; есть

«старший» белый змей, змеи «жировые», то есть дворовые».

Старшая змея властна не только над змеями; она «хозяйка» леса, мудрая, всеведущая. По

поверьям Вологодчины, лесные змеи (с короной) «имели то свойство, что, поев их,

человек начинал понимать разговор огня с огнем и травы с травой».

Всеведущие змеи владычествовали и над землей (точнее – над областью подземелья и

соответственно над кладами, над запорами, замками); змея отлично плавает в воде,

«причем почти всегда держит во рту траву «лом», обладающую чудесным свойством:

прикосновение этой травы сокрушает самые тяжелые железные замки» (г. Кемъ).

По общераспространенным представлениям, змеи (самостоятельно или в подчинении у

старшей змеи, у Змея) ведают подземными сокровищами, охраняют клады.

В повествовании из Вятской губернии змея пугает кладоискателя, мешая ему откапывать

клад. Охраняет клады, становясь особенно бдительной в Иванов день, и медянка (см.

МЕДЯНИЦА).

Уральские кладоискатели считали, что там, где много змей, много золота. Старинные

труды по горнорудной промышленности советуют «не опровергать поверья о змеях,

пребывающих в местах богатых рудных жил» [Гельгардт, 1966].

У старателей и золотоискателей ящерицы и змеи обычного типа считались только

слугами, пособниками. «Среди ящериц одна была главной. Она иногда превращалась в

красивую девушку. Это и была Хозяйка горы» [Бажов, 1952].

Есть в поверьях русских крестьян и «луговые змеи» (хотя прямо так не именуемые), они

появляются в поле и связаны со скотом. В рассказе из Новгородской области гигантская

змея приползает в полдень на пастбище высасывать корову. Однако, в отличие от

дворовой змеи, подобное существо в представлениях крестьян – однозначно вредное.

В одном из рассказов змея, приползающая в поле во время сенокоса, исцеляет

чахоточного: она трижды забирается вовнутрь больного и как бы «выносит» на себе

болезнь (Новг.). Умение лечить жители некоторых губерний России приписывали ужу

(Сарат.). Среди крестьян была широко распространена и вера в то, что, напротив,

попадание змеи внутрь человека вызывает заболевание. Такие поверья, по свидетельству

М. Д. Чулкова, были распространены и в XVIII в. [Чулков, 1786]. Змея традиционно

играла важную роль в народной медицине. В XIX в. (и ранее) верили в целительные,

охранительные свойства змеиных, ужовых шкурок, головок и т.п.: «В предостережении

лихорадок крестьяне носят на шее змеиную или ужовую шкурку или ожерелье из змеиных

головок; для защиты от чар и недугов привязывают к шейному кресту голову убитой

змеи, а в привесках и ладонках... зашивают лоскуток змеиной кожи, кто носит такую

привеску, того будут все любить и желать всякого добра» [3–ин, 1882].

Таким образом, старшие и подчиненные им лесные, луговые змеи связаны в поверьях со

многими сторонами жизни: они владычествуют в лесу, под землей, могут сделать

человека всеведущим и т.п. Правда, такие представления – следствие давнего и

традиционного наделения змей особыми способностями, в верованиях крестьян XIX-XX

вв. разрозненны; наиболее распространенными остаются, пожалуй, повествования о

подземных, «кладовых» змеях. Популярны среди крестьян разных районов России (и в

XIX, и XX вв.) рассказы о «змеином празднике Воздвиженьи» (27 сентября).

Предполагают, что змеи в этот день собираются вместе, а затем уходят или

проваливаются на зиму под землю (время весеннего пробуждения змей варьируется – это

и первая весенняя гроза, и 7 апреля (Благовещенье), и 6 мая (Егорьев день) и т.п.). 27

сентября стараются не ходить в лес, полностью предоставляемый в распоряжение змей.

Нарушение этого правила влечет неприятности, несчастья: «Моя мама... во Вздвиженье

пошла в лес. И берет ягоды. И где не станет – все они. Куда ни поступит, куда ни

повернется – все везде змеи. <... > Ну что, говорит, делать. Вот стала Богу молиться – в

одну сторону, в другую, в третью – и, говорит, как куда ушли» (Новг.).

Преобладающее чувство по отношению к змеям – суеверный страх: во многих районах

России старики и сейчас опасаются убивать даже гадюк, считая, что это навлечет

несчастья.

ЗМЕЯ-ДЕНЬГОНОСЦА – дворовая и «кладовая» змея.

Образ змеи-деньгоносцы отмечен в поверьях Олонецкой губернии, он совмещает в себе

образы змеи – покровительницы дома (см. ЗМЕЯ ДВОРОВАЯ) и змеи – охранительницы

кладов: змея-деньгоносца приносит своим хозяевам-крестьянам подземные сокровища.

ЗНАТ, ЗНАТЕЦ, ЗНАТКА, ЗНАТКИЙ, ЗНАТКОЙ, ЗНАТЛИВЫЙ, ЗНАТНИК, ЗНАТНИК,

ЗНАТОК – колдун, ведун; знахарь.

ЗНАТКА, ЗНАТКАЯ – колдунья; знахарка.

«Ен большой знатец» (Смол.); «Знаткая-то мать была у него» (Ср. Урал); «Кто знатной,

тот и пускал порчу» (Том.); «Корова заболела – пошли к знатоку» (Волог.); «Подле свата

сидит знаток, так называемый колдун» (Арх.).

«Знающего человека» (знатка, знатока) крестьяне опасались как наделенного многими

силами, знаниями, умеющего «портить», но обращались к знатоку при необходимости

«отвести» порчу. Знатока старались пригласить на свадьбу: «В старину чертознаев

приглашали на свадьбу, садили на почетное место, угощали и дарили, чтоб он не только

сам чего-либо не надековался (не «испортил»)... но не попустил бы и другого знаткого

человека, такого же себе под шерсть, что-либо изладить на покась (испакостить)» (Перм.).

Знатоком именовали и дружку на свадьбе, на роль которого часто приглашали знахаря,

«знающего человека» (Арх., Онеж.).

ЗНАХАР, ЗНАХАРЬ – тот, кто много знает; лекарь-колдун.

ЗНАХАРИЦА, ЗНАХАРКА – лекарка-колдунья.

«Знахари-то говорят, как гору городят» [Даль, 1984].

В поверьях ряда районов России знахарь как человек, занимающийся по преимуществу

лечением, отделяется от «знающего черноту», общающегося с нечистой силой колдуна.

ЗНОБЕЯ, ЗНОБЕЯ, ЗНОБИХА, ЗНОБУХА – лихорадка.

Знобея – персонификация одного из болезненных состояний (это «женщина-лихорадка»,

«знобящая, холодящая» человека и т.п.) (см. ЛИХОРАДКА).

ЗЫБОЧНИК – леший, качающийся на деревьях; дух, проникающий в зыбку [колыбель].

«Отдам тя зыбочнику!» (Новг.).

«Зыбаться» означает «колебаться, качаться, раскачиваться на ветру», зыблющимся

представлялось и топкое болото. «Зыбающимся», то есть раскачивающимся на деревьях

(возможно – и на трясине), крестьяне некоторых районов России представляли лесного и

болотного «хозяина», лешего, который именовался зыбочник (Олон., Арх., Волог.).

Иногда зыбочником (от «зыбь»?) называли и водяного.

На Вологодчине, Новгородчине и Псковщине зыбочник – «полуденный дух», опасный для

детей. В Вологодской губернии пустую колыбель (зыбку) «не оставляют открытой, чтобы

не проник в нее «полуденник», «денник» или «зыбочник» и не стал бы пугать ребенка».

ЗЯБУХА – лихорадка (см. ЗНОБЕЯ).

И

ИГОША – фантастическое существо, соединяющее черты лешего и домового; безрукий и

безногий урод; мертворожденный младенец; дух умершего без крещения.

По поверьям, мертворожденные, как и скончавшиеся без крещения младенцы,

продолжают невидимо жить (и даже расти) там, где они похоронены, или в своем доме

(достаточно часто мертворожденных закапывали в подполье или близ избы). Такие

умершие могут становиться духами дома.

Обычно они незримы и ночью бродят по избе. Как и все скончавшиеся скоропостижно

или без крещения, игоша – не находящий успокоения умерший; он и «беспокойный дух

дома»: проказит, вредит, если его не признают за домового [Черепанова, 1983], вообще,

«признается большим озорником» [Забылин, 1880].

Сведения об игоше немногочисленны. Безрукость и безногость игоши в поверьях,

возможно, свидетельствуют о его «неполноте», отличии от людей (он существо едва

оформившееся, едва явившееся на свет) или же отражает «змеиную природу» этого

персонажа.

ИГРЕЦ – нечистый дух, бес, черт; домовой.

«Игрец ее знает!» (Ворон.); «Игрец с тобой!» (Ряз.); «Игрец их расшиби!» (Тамб.).

Название игрец («играющий, игривый», а может быть, и «играющий на музыкальных

инструментах») характеризует «причудливую» природу многих нечистых духов, которые,

согласно распространенным представлениям, любят шутить бессмысленно и зло,

озорничают, устраивают шумные сборища с музыкой и т.п. По поверьям Орловской

губернии, игрец (домовой) «шутит» над людьми и скотиной. Игрецом мог именоваться и

бес, вошедший в больного, припадочного человека и безжалостно им «играющий».

В Центральной и Южной России название черта игрец чаще всего употребляется в

бранных выражениях.

ИЗБНОЙ – домовой.

Домовой, живущий в крестьянском доме, мог именоваться по месту своего обитания

избным (Олон.) (см. ДОМОВОЙ).

ИЗВОД – черт, Дьявол; водяной.

«Извод тя возьми!» (Олон.); «Извод с тобой!» (Арх.).

Изводом («изводящим, губящим»), чаще всего в бранных выражениях, именуют черта.

ИКОТА – персонификация болезни; нечистый дух, вселяющийся в человека и

вызывающий нервные заболевания (истерические припадки, кликушество).

«Мати Санкова на пожню поехала, ей икота забралась в рот. Ротом она залезла ведь.

Человек помре, икота выходит» (Арх.); «Пришла к вам попросить и помолить от икотов,

от ломотов» (Амур).

Икоту, как и многие болезни, представляли в облике вселяющегося в человека существа,

духа, беса. Поведение такого духа определяло поведение больного, течение заболевания;

«Икота» входит в людей и кричит» (Сев. Дв.); во время нервного припадка «говорит

икота» (Арх.).

Икота во многих районах России отождествлялась с кликушеством. И больных икотой, и

кликуш считали одержимыми и старались изгнать сидящего в них духа, беса (см.

КЛИКУША).

ИКОТКА, ИКОТНИК – человек, больной икотой; тот, кто может напускать икоту.

ИКОТКА, ИКОТНИЦА – больная икотой; ворожея.

«Ты бойся его. Он ведь икотник, ни за что икоту насадит» (Арх.); «На эту бабу икота

напущена, испортил кто-то» (Перм.); «Икотник да икотница – кому посадили икоту»

(Арх.).

По поверьям, икота могла быть «напущена, посажена» людьми, наделенными умением

портить, колдовать; таких людей (как и больных икотой) именовали икотниками,

икотницами.

Представления о людях, «напускающих икоту», на Руси были распространены издавна. В

1606 г. в Перми поданы были две челобитные жалобы: «...оба челобитчика сделали извет,

один – на крестьянина Тренку Талева, что тот напустил икоту на его жену, а другой – на

посадского Семейку Ведерника, который будто бы напустил икоту на его товарища по

торговле; обвиняемых пытали и кинули в тюрьму» [Краинский, 1900].

Вызывать заболевания мог не только колдун, но и любой человек, знающий способы

напуска икоты. Один из них таков: снять нательный крест и носить его под пяткой

полсуток. Затем произнести: «Отрекаюсь от Бога и животворящего Его креста, отдаю себя

в руки дьяволам». И далее «наговорить на соль» (сказать над солью) следующее:

«Пристаньте сему человеку < имя > скорби-икоты, трясите и мучьте его до скончания

жизни». Крест, вынув его из-под пятки, нужно повесить за спину: в это время будут

являться дьяволы, После этого (через сутки) крест повесить на грудь, а соль бросить туда,

где пойдет человек, на которого напускают икоту, с приговором: «Как будет сохнуть соль

сия, так сохни и тот человек» (Арх.).

Икотников, как и всех подозреваемых в умении портить людей, боялись и преследовали.

В некоторых районах России икотку, икотницу (как и кликушу) считали вещей, умеющей

прозревать прошлое и будущее, предсказывать, ворожить с помощью нечистого духа: «У

нас в деревне три икотки; две-те не ворожат, а одна-та сказыват, как ее спрашивают о чем,

то о пропаже, то о чем» (Перм.); «Когда у меня в войну от мужика писем не было, ходила

к икотке. Она мине сказала, что он живой, и верно ведь» (Перм.).

ИСПОЛОХ, ИСПОЛОХ – болезнь от испуга; существо, персонифицирующее испуг,

пугающее человека и вызывающее болезнь.

«Тут идут им навстречу охи, выполохи, исполохи, переполохи...» (Арх.); «Невестка

нездорова, у ее исполохи» (Волог.).

Исполохи представляются существами, которые могут встретиться человеку, привязаться

к нему, перепугать; человек заболевает «с испуга». Особенно опасны испути-исполохи

для детей.

Исполох «снимают» с помощью заговоров, сопровождаемых разнообразными действиями

(в частности, исполохи смывают с рубашки, в которой человек «испугался»).

ИЧЕТИКИ – водяные человечки.

Название ичетик, возможно, произошло от коми «ичотик» – «маленький» [Черепанова,

1983]. По поверьям Вологодчины, ичетики – маленькие водяные существа, духи

утопленных матерями младенцев. В Вятской губернии считали, что ичетики небольшие,

мохнатые. Они обитают в омутах на мельницах и предвещают несчастья. О грядущих

несчастьях ичетики возвещают звуками: как будто по воде хлопают хлыстом.

К

КАДИЛЬНИЦА – дух в облике женщины, обитающий в грудах камней.

Название кадильница, по-видимому, возникло в результате изменения наименований

кудельница, удельница. Сведений о кадильнице немного. В Заонежье говорят, что она

обитает в грудовьях (кучах) камней, плетет венки из васильков, безвредна. Возможно,

кадильница-удельница связана с теми каменными грудами, которыми крестьяне

обозначали границы полей, межи, свои наделы, уделы; она существо,

персонифицирующее удел, и одновременно дух-охранитель поля (см. КУДЕЛЬНИЦА,

УДЕЛЬНИЦА).

КАРАЧУН, КАРУЧЕНЬ – конец, внезапная смерть; персонификация смерти; злой дух,

черт.

«Тут ему и карачун пришел» (Новг.); «Каручень – это смерть» (Онеж.).

Некоторые исследователи видят в карачуне древнеславянское божество, связанное с

зимой и смертью, однако достаточных оснований для такого отождествления пока нет. На

Орловщине карачун упоминается в святочных песнях (колядках), но, поскольку

Карачуном мог именоваться и сам зимний солнцеворот (Спиридоньев день, 25 декабря),

этот образ скорее персонификация конца, смерти, а также завершения определенного

периода времени (окончания самых коротких зимних дней, что сопровождается

«поворотом солнца на лето»).

Точно так же общераспространенное выражение «карачун пришел» («наступил конец»,

«внезапный конец») буквально не означает приход кого-либо, хотя безвременный конец и

смерть могли, по поверьям, принимать облик существа, губящего человека. Однако для

верований русских крестьян более характерны иные персонификации смерти (белая

девушка, притка, покойник-еретик и т.п.). Лишь в некоторых районах России карачуном

именуется не просто конец, но злой дух, демон, черт (Калуж., Симб.).

Возможно, карачун – это и «укороченный, скорчившийся», «ковыляющий, ползущий»

нечистый дух («карачить» – «пятиться задом, ползком, окарачившись»; «скорячило» –

«скорчило__________, свело» [Даль, 1881]. На Владимирщине карачуном называли младенца,

который не может ходить, а лишь ползает.

КАЧИЦА, КАТИЦА – дух дома, двора.

Ряд исследователей считает качицу «предшественницей» кикиморы. (Упоминания о

кикиморе встречаются в историко-литературных памятниках лишь начиная с XVIII в.)

«Пакостная качица» (как и бес-хороможитель) представлялась, по-видимому,

беспокойным существом, обитающим в доме, козни которого вредны для людей.

В одном из заговоров мучающая лошадей катица изгоняется со двора: «Он < Михаил

Архангел > хочет бить и потребить эту катицу и полунощницу и беспокоюцу, чтобы пар

божий лошадушку эта катица полунощница и беспокоица не бывала и ноцевала и больше

не беспокоила никогда» (Арх.).

КИКИМОРА, КИКИМОР, КИКИМОРКА, КУКИМОРА – дух в облике женщины,

появляющийся в доме, на подворье, в пустых постройках.

«Спи, девушка, мать за тебя вычтет, а кикимора спрядет!»; «От кикиморы не дождешься

рубахи» [Даль, 1881].

Образ кикиморы в поверьях – один из самых многоплановых и «неуловимых». Как и

многие другие духи дома и крестьянского подворья, кикимора редко показывается людям.

Оставаясь невидимой, она дает знать о себе шумом, различными проделками.

Кикимору обычно представляют существом небольшого роста – крохотной старушкой

(Яросл.) или маленькой женщиной: «В каждой избе хозяйка есть – кикимора. Вышла из

подполья, маленького роста, с причетами» (Волог.); кикимора так мала, что не появляется

на улице из боязни быть унесенной ветром (Волог.),

Кикимора может иметь облик обычной женщины (Волог., Олон., В. Сиб.); нагой девушки

с длинной косой (В. Сиб.); быть очень уродливой, неряшливой (Волог.). Соответственно

она представляется и одетой в рвань, лохмотья, и в женскую крестьянскую одежду; и с

распущенными волосами, и с бабьим повойником на голове: «Повадилась кикимора у

мужика ездить по ночам на кобыле и бывало загоняет ее до того, что оставит в яслях всю

в мыле. Изловчился хозяин устеречь ее рано утром на лошади.

Сидит небольшая бабенка, в шамшуре [головном уборе – волоснике], и ездит вокруг

яслей. Я ее по голове-то плетью, соскочила и кричит во все горло: «Не ушиб, не ушиб,

только шамшурку сшиб!»« (Волог.).

Кикимора может обитать в хлеву, во дворе, в курятнике, в кормовом сарае, на чердаке

(Новг., Волог., Олон.), в пустых постройках (Сев., Перм., Том.), в бане (Костр.), в кабаке

(Самар.). Чаще всего она появляется в доме (выходит из подполья); помещается за печью,

на печи или в голбце.

В некоторых районах России были уверены, что кикиморы существуют только в Святки

(Новг., Волог.) или «одну ночь против Рождества» (перед Рождеством) (Новг.); «кикимора

– дух, имеющий вид девушки в белой рубахе... живет до Святок в гумнах, а после Святок

уходит», видят ее редко (Сев.). На Вологодчине считали, что кикиморы во время Святок

рожают: их дети называются шуликуны, они вылетают через трубу на улицу и живут там

до Крещения (19 января).

Однако более распространено представление о постоянном пребывании кикиморы в доме.

Обычно невидимая, она обнаруживает свое присутствие в основном ночью: поселившись

в пустом доме, она бросает во входящих камнями из развороченной печи (Том.); в жилых

избах кикимора растворяет двери и перебегает из комнаты в комнату; тревожит скотину

(Перм.); топает, стучит, гремит посудой, бьет ее, кидается из подполья луковицами,

проказит с печной вьюшкой, мешает спать детям, щиплет перья у кур (Яросл., Новг.,

Олон., Волог.). Кикимора мучит по ночам животных, стрижет на Святках овец (Новг.);

гладит скот, ухаживает за ним, но, рассердившись, стрижет овец, выстригает шерсть у

скота, волосы хозяев (Олон., Волог.). «Метящая» таким образом скот кикимора

напоминает мокушу северных поверий, покровительствующую, по мнению ряда

исследователей, овцеводству, прядению, «бабьему хозяйству».

В некоторых районах России кикимору представляют помогающей по хозяйству, но чаще

всего ее проделки вредны; они не только доставляют мелкие неприятности, но могут

буквально изгнать хозяев из дома: «В Сарапульском уезде Вятской губернии во вновь

построенном доме оказалась «кикимора»: никого не видно, а человеческий голос стонет;

как ни сядут за стол, сейчас же кто-то и скажет: «Убирайся-ка ты из-за стола-то!», а не

послушают – начнет швырять с печи шубами или с полатей подушками; так и выжила

кикимора хозяев из дому» [Зеленин, 1916].

Кикимора ночью невидимо прядет в избе (Новг.); в голбце (Яросл.). Перед бедой она

плетет кружева в подполье и дает знать об этом громким стуком коклюшек (Волог.).

Иногда она может «упрясть за хозяйку», но обычно мусолит, путает, рвет и жжет пряжу,

которую оставили без благословения (Олон., Волог.).

Все это проделки незримой кикиморы. Видеть ее нежелательно, показывается она к

несчастью (Яросл., Волог.), к переменам в доме. Одно из наиболее традиционных занятий

кикиморы, за которым ее можно увидеть, – прядение. Она прядет, предвещая изменения в

судьбах обитателей дома; может появиться из голбца и сесть на пороге возле двери

(Волог.) или прясть, сидя на лавке. Если кикимора прядет на передней лавке, то это к

смерти кого-либо из домочадцев [Максимов, 1903].

Доможириха, схожая с кикиморой, «сидит у кросон перед прибытком»: «Вот я раз ночью

выйтить хотела, встала, смотрю, месяц светит, а на лавки у окоска доможириха сидит и

все прядет, так и слышно нитка идет: «дзи» да «дзи», и меня видала, да не ушла. А я

сробела, поклонилась ей да и говорю: «Спаси Бог, матушка!»

А потом вспомнила, как меня мать учила относ делать. Взяла щанечку да около ей и

положила. А она ницего – все прядет. А собою как баба, и в повойнике. Только смотреть

все-таки страх берет. А она ницего – все прядет. И много у нас тот год шерсти было...»

(Арх.).

По некоторым поверьям, кикимора прядет не совсем обычным способом: она

подпрыгивает (Яросл.) или сучит нитки «наоборот» (Костр.). Подобное прядение (не

только в поверьях о кикиморе) может иметь особый, колдовской смысл. В частности,

«наотмашь», наоборот, «от себя» невеста накануне свадьбы сучила, пряла суровую нитку

– оберег от колдунов (Сарат.). Изготовленные в праздники «оборотные» нитки играли

важную роль в домашнем обиходе, обрядности. Так, в Великий четверг бабы сучили

нитки «нао-боко» и перевязывали ими затем в случае болезней руки и ноги (Сиб.); при

опахивании от повальных болезней из этих ниток делали вожжи (Влад.); в Великий

четверг пряли левой рукой несколько нитей и привязывали к березе – на каждого члена

семьи по нити: у кого пропадет нить, тот умрет (Новг.). Такая нить определенно

соответствует «нити судьбы» человека.

Само прядение, особенно в большие годовые праздники, могло влиять на здоровье людей,

животных, на благосостояние дома: «Прядение шерсти с произнесением заговоров»

служит «для чарования скота и всего дома», ср.: «Как это веретено крутится, пусть скот и

овцы выкручиваются из дома моего господина, чтоб стал пустой» [Запольский, 1890].

Запреты для людей прясть и ткать по большим праздникам указывают на сакральный

смысл этих занятий, ибо в «поворотные», «переходные» моменты (полночь, Рождество,

Святки) мир может быть правильно (или неправильно) «свит, сплетен, сшит или спряден,

соткан».

Кикимора, в отличие от людей, иногда прядет только в Святки, в те двенадцать дней

января, которые определяют ход всего будущего года. Очевидно, прядение кикиморы

(когда она не вредит хозяйству) – это прядение «нитей судьбы» дома и его обитателей.

Она персонифицирует судьбу, рок. Действиями кикиморы-судьбы, не только прядущей,

объясняли и болезни скота и различные заболевания кур, а также несчастья, неполадки в

доме и хозяйстве, причины которых непонятны.

Кикимора именуется иногда «женой домового», но она, скорее всего, вполне

самостоятельный мифологический персонаж.

«Своенравная, как судьба», кикимора не столько помогает, сколько вредит. Так,

например, хотя на Вологодчине камень с отверстием («куриный бог») и называли

кикиморой одноглазым, подвешивали его в курятнике именно для охраны птиц от

кикиморы.

Кикимора не только персонифицированная судьба. В ее облике прослеживаются и черты

покойника, проклятого, отсуленного нечистой силе: «Кикиморы – суть женщины,

унесенные в младенчестве чертями и посаженные на несколько лет колдунами кому-

нибудь в дом», – отмечал в конце XVIII в. М. Д. Чулков [Чулков, 1786]. В середине XIX в.

И. Сахаров писал, что кикимора – проклятая (или родившаяся от девушки и огненного

змея) девушка; она быстро бегает, далеко видит, не стареет, все знает [Сахаров, 1849Х

В.Даль также считал, что кикиморы – «девки-невидимки», но ими могут быть и умершие

некрещеными дети [Даль, 1880]. Представления о кикиморе – неотпетом покойнике или

проклятом человеке – прослеживаются в поверьях Вятской губернии, Поволжья.

По некоторым представлениям, кикимору могли напустить колдуны, а также насадить

обиженные хозяином при расчете плотники, печники, подложив в каком-либо месте дома

(в пазах между бревен, под печью и т.п.) «куклу-кикимору» или просто обрубок, щепку

(но с наговорами).

«Дом был у одних тут, все девка в доме ходила. Все помогала. Оне уйдут, она чугунки

просты возьмет и в печку затолкат. А то и молоть помогала <... > А ходила нага. И все

делала. А спала раньше на полатях. И вот хозяйка пробудилась, рукой повела и ее

учухала. А у ней, у девки, коса така длинна! Вреда-то не делает им, но опасно! И давай

дом разбирать. И вот нашли куклу в матке... Дом перетащили, после этого ничего не

стало» (В. Сиб.). В сходном сюжете кикиморы Акулька и Дунька, «насаженные»

старичком странником, всячески вредят и в конце концов выгоняют хозяев из дома. Из-за

«насаженной куклы-кикиморы» в избе «маячит» – чудятся то поросенок, то заяц, то

собака и даже бык; раздается свист, плач ребенка; слышатся песни и танцы (В. Сиб.).

Кикимора, особенно смешиваемая с Марой (духом в доме, привидением), иногда

предстает и своеобразным призраком, «ночным божеством сонных мечтаний» [Чулков,

1786].

Многозначность образа кикиморы отражена в самом ее имени, двусложном (кики-мора) и

трактуемом различно. Первая его часть, возможно, возникла из звукоподражания,

ставшего названием и птичьих криков, и самих птиц, а также причитания, плача:

«кикать», «кикнуть» означает «кричать» (о птицах), «плакать, причитать» (о людях);

«кикарика» – это и крик петуха, и сам петух; кроме того, «кика», «кики-болка» –

«женский головной убор», в ряде губерний России напоминающий своей формой птицу.

Вторая часть названия – «мора», «мара» – может быть и наименованием самостоятельного

мифологического персонажа (Мара – дух в доме, привидение, домовой) (см. МАРА).

Таким образом, в двусложном имени кикиморы отразились представления о ней как о

существе, связанном с птицами (о курином боге? о куриной смерти?), и, возможно, о

существе плачущем, причитающем перед бедой, а также о привидении, ночном кошмаре,

персонифицированной судьбе, смерти.

Многозначность и некоторая расплывчатость представлений о кикиморе обнаруживается

и в том, что кикиморой (шишиморой) может называться и лешачиха, лесовая русалка

(Волог., Лен., Сиб.), и «водяная хозяйка» (Вятск.), и дух, сходный с полудницей,

охраняющей поля с огромной сковородой (Волог,), и антропоморфная фигура, сжигаемая

на масленицу (Яросл.), и лихорадка (Яросл.), и женщина-кликуша (Вятск.), и дух,

вызывающий кликушество (Перм.),

Кикимора-судьба – существо достаточно непредсказуемое, поэтому в поверьях отмечено

мало способов задобрить ее или вступить с нею в договорные отношения. Если кикимора

начинала греметь посудой или бить ее, крынки перемывали водой, настоянной на

папоротнике (считая, что кикимора после этого оставит посуду в покое). От проказ

кикиморы помогали подвешенные в курятнике камень «куриный бог», горлышко

разбитого кувшина, старый лапоть, кусочек кумача. Оберегая от кикиморы скот, в хлеву

(под ясли) клали «свинобойную» палку. В доме, остерегаясь кикиморы, засовывали под

печной шесток верблюжью шерсть с ладаном, не оставляли неблагословленными пряжу,

веретена, прялки, коклюшки.

«Напущенную», «насаженную» кикимору-куклу отыскивали и изгоняли с помощью

колдунов, стараясь задобрить «насадивших» ее мастеров.

Изгнать кикимору можно было и окропив дом святой водой, и с помощью заговоров. В

некоторых губерниях России кикимору «для профилактики» выпроваживали из дома 17

марта, в день Герасима Грачевника. Изгнание кикиморы сопровождалось приговорами

типа: «Ах, ты гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее, не то задерут

тебя калеными прутьями, сожгут огнем-полымем и черной смолой зальют» (Ю. Сиб.).

По поверьям ряда районов России, кикимора, как и домовой, боялась медведя и убегала от

него: «В одной избе ходила кикимора по полу целые ночи и сильно стучала ногами. Но и

того ей мало: стала греметь посудой, звонить чашками, бить горшки и плошки. Избу из-за

этого бросили, и стояло то жилье впусте, пока не пришли сергачи с плясуном-медведем.

Они поселились в этой пустой избе, и кикимора, сдуру, не зная, с кем связываться,

набросилась на медведя. Медведь помял ее так, что она заревела и покинула избу. Тогда

перебрались в нее и хозяева, потому там совсем перестало «манить» (пугать). Через месяц

подошла к дому какая-то женщина и! спрашивает у ребят:

– Ушла ли от вас кошка?

– Кошка жива да котят принесла, – отвечали ребята.

Кикимора повернулась и пошла обратно и сказала на ходу: «Теперь совсем беда: зла была

кошка, когда она одна жила, а с котятами до нее и не доступишься». [Максимов, 1903].

В поверьях XIX в. и особенно XX в. образ кикиморы часто обезличен: кикиморами могут

именоваться самые разнообразные опасные, неприятные и нелюдимые существа.

КЛАДОВОЙ, КЛАДОВОЙ БЕС, КЛАДЕНЕЦ, КЛАДОВИК – дух, охраняющий клады.

Русский крестьянин полагал, что кладами, подземными сокровищами могут владеть

различные существа (одновременно подземные или лесные «хозяева») – Хозяйка Горы,

Белая змея, Змей, Горный хозяин, Старик, Кудеяр.

Хозяевами и распорядителями кладов (особенно зарытых знающимися с нечистой силой

колдунами или старыми скрягами) нередко рисуются в поверьях и нечистые духи, черти,

бесы. Владельцы кладов достаточно часто поручают стеречь их своим помощникам,

которые находятся при кладах неотлучно. Такие «приставники» именуются кладовыми,

кладовиками. Охранять клады могут и наделенные особыми свойствами

пресмыкающиеся, животные (змея медяница, земляная кошка, прикованный цепями

медведь, филин). По поверьям горнодобытчиков Урала, подземные сокровища сторожит

рогатая лошадь с чугунными копытами. На Вологодчине считали, что клады могут

стеречь красная или белая корова, рыжая собака, духи Лаюн и Щекотун, облик которых

не вполне ясен [Черепанова, 1983].

Необходимо отметить, однако, что и сами клады оборачиваются различными животными,

птицами, появляются на земле, летают и бегают по ней (клады «выходят на просушку»,

если положены «на срок», «на определенного человека»; с тем чтобы их заметили и,

ударив наотмашь, обратили в деньги или же откопали в том месте, где показывается

животное-клад). «Оборачиваться, рассыпаться кладами» (и наоборот) могут и люди –

покойники, всадники, старики, девушки, дети.

Существа, именуемые кладовыми, кладовиками, как правило, имеют человеческий облик.

В заговоре «При отыскании кладов» упоминаются «приставники» к подземным

сокровищам: «ино место опившиеся люди, ино место – проклятые, а коли – и сами князья

бесовские», то есть клады стерегут и сами нечистые духи, и умершие неестественной

смертью, и проклятые люди. По поверьям Вологодчины, кладовиков выбирают из своей

среды бесы (в ночь на Ивана Купалу), Кладовой может быть одет в серебряный кафтан и

серебряные башмаки, с золотой шапочкой на голове (Вятск.). В повествовании из

Орловской губернии клад охраняет умерший, погибший кладоискатель: «Один мужик

пошел на Городище и давай рыть, клад искать, рыл, рыл, инда пот прошиб; присел

отдохнуть – глядь, а Городище на две половины растворилось, и выходит старичок да и

говорит мужичку: «Зачем ты роешь, беду на себя накликаешь, я вот тоже копал, копал да

сюда и попал; беги лучше скорей, а то товарищем мне будешь»«. Клады могут оберегать и

убитые, «заклятые люди», зарытые в том месте, где лежат сокровища. Они не находят

покоя и, являясь живым, просят освободить их: «Крестьянину деревни Остров однажды

приснилась женщина и говорит: «Освободи ты меня от заклятия, отпусти душу мою на

покаяние. Вот уж двести лет я томлюсь и мучаюсь. Была я богатая, много было у меня

серебра, золота и драгоценных каменьев, да злые люди убили меня, добро мое ограбили и

зарыли вместе с телом на острове в болоте, Если бы только убили меня да так и оставили,

я бы мученический венец приняла. А душегубы заколдовали и меня, и клад»« (Волог.).

Добыть заклятый клад и освободить заклятого – дело трудное и опасное, предполагающее

знание особых правил, заговоров. Часто охраняющие клады существа находятся в

беспрекословном подчинении у нечистого, черта. В отличие от кладов-оборотней,

которые даже преследуют людей, чтобы их взяли, кладовики обычно мешают

кладоискателям. Лишь иногда они помогают людям и даже вступают с ними в дружеские

отношения. По поверьям Вятской губернии, кладовой поднимает клад к поверхности

земли, когда он пролежал в ней положенное время.

Однако, по сведениям из той же Вятской губернии, кладовой вначале безжалостно

испытывает искателей. Он «идет на них вихрем», так что «ломаются столетние деревья».

Отбегать, отмахиваться от падающих стволов и веток нельзя, так как все это «придумано»

кладовым, а на самом деле деревья стоят на месте: «Если отпихнуть такое дерево, дело

пропадет и дерево изувечит». После этого кладовой устраивает в лесу пожар,

оборачивается в зверя и идет на искателей клада со словами: «Я вас съем или задавлю,

задушу!» На это (не переставая рыть землю) надо ответить: «Я сам тебя съем или

задушу!» Тогда можно взять клад, но деньги из него, если они не «отговорены», можно

употреблять лишь на вино или табак.

Изредка кладовики сами отдают сокровища. В рассказе, записанном в Новгородской

области, клад сторожит умерший некрещеным младенец. Он вырастает, становится

взрослым под присмотром «хозяина» – черта. Встретившись со своим живым братом,

покойник-охранитель сокровищ помогает ему деньгами, за что и наказан чертом: его

ссылают из родных мест, отправляют стеречь клады «куда-то за Москву». Вообще же

добывание кладов представлялось делом опасным и почти безнадежным, что отразилось в

соответствующих поговорках: «И рукою бы взял, да клад не дается!»; «Своя воля – клад,

да черти его стерегут!»; «Клад добудешь, зато домой не будешь» [Даль, 1881].

КЛИКУША, КЛИКУШКА, КЛИКАЛА, КЛИКАЛЫЦИЦА, КЛИКУНЬЯ, КЛИКУХА –

припадочная, бесноватая, одержимая нечистым духом женщина.

«Кулик на море – рассылыцик,

Кокушка – та вздорная кликуша,

Блинница на море – цапля,

Чечет – гость торговый» (Смол.).

Согласно поверьям, в человека – чаще женщину – может войти нечистый дух, бес,

который заставляет свою жертву «кликать», вызывает истерические припадки: «...бывают

кликушами вдохновенные или испорченные женщины, кои, приходя в некоторое

неистовство, плетут всякий вздор и делают иногда пророчества, оне кричат голосами

разных животных по временам и выкликивают имя того, кто их испортил» [Чулков, 1786].

Припадки их усиливались в церкви во время литургии; тут, по выражению века, они

«метаются всякими кознодействами» Забылин, 1880].

Связанным с нечистыми духами людям могут приписываться особые колдовские и

пророческие способности (через них «вещает бес»). «Кликать» означает не только быть

больным, припадочным, но и «заклинать», «отгонять наговором», «предсказывать»,

поэтому кликуньями, кликухами, закликухами в некоторых районах России именовали и

колдуний, ведьм, знахарок__________, наделенных умением заклинать и предсказывать, провидеть

прошлое и будущее (см. ЗАКЛИКУХА).

В средневековой Руси кликуши были, по-видимому, своеобразными пророчицами

полуязыческой-полухристианской веры: «Стоглавый собор просил царя, чтобы он повелел

жителям гонять от себя лукавых пророков и пророчиц, которые являлись тогда во

множестве. То были преимущественно старые девки: оне бегали босые, с распущенными

волосами, тряслись, падали, коверкались, бились и таким образом предсказывали будущее

и возвещали, как сивиллы, народу разные заповеди вроде следующих: «Бабы, не прядите

и печей не топите по средам и по пятницам: святые апостолы и святая Пятница нам

явились и не велели» <... > Появление кликуш в городах было истинным наказанием для

всего общества; их указания часто принимались и преследовались судом. По одному

клику беснующейся женщины брали обвиняемого ею человека и подвергали пыткам...»

Забылин, 1880].

КЛОХТУН – колдун; покойник, «встающий» после смерти; упырь. «С ними [чертями]

видаются клохтун или ерестуны...» (Олон.) (см. ХЛОПТУН, ЕРЕТИК).

КОКА, КОКАНКО – фантастическое существо, которым пугают детей; бука.

«Не дури, коке отдам!», «Не пойдем на улицу, там коки еще ходят» (Киров.); «На-ко,

коканко, возьми ее!» (Вятск.).

Облик коки неясен. Кокой, коканкой называют яйцо, картофелину, калач, шишку, то есть

предметы, которые имеют закругленную форму; поэтому, возможно, кока-пугало – нечто

округлое, но расплывчатое, неясное [Черепанова, 1983].

С другой стороны, кока это и «курица» («кокать» – «кукарекать»); «коковица» –

«кукушка»; кока – «крестная мать», что предполагает и другие трактовки названия и

образа коки.

КОЛДУН, КОЛДУНИНА – волхв, кудесник, чародей; ведьмак.

«Смотри, не наткнись, вон там какой-то колдунина залом у нас заломил» (Калуж.);

«Пятница-Параскева, матушка!.. Будь им заступница от колдуна и колдуницы» (Калуж.);

«Там все колдунье живет» (Вятск.); «На рабе Божием... не бывать притчам, призерам,

порчам, прикосам... виденству, колдунству» [из заговора].

(Волог.); «Не имеется ли в вашем доме,., знатоков знатливых, колдунов колдуливых?»

[свадебный приговор] (Яросл.).

Колдуны, встречающиеся в деревнях не столь часто, как знахарки и ведьмы,

воспринимаются крестьянами как старшие, «сильные» чародеи. Иногда колдуна

представляют грозным, злым или страшным, уродливым стариком, однако им может быть

обычный по виду человек, крестьянин, наделенный способностями к чародейству. Такого

ничем не выделяющегося среди прочих человека действительно часто отличает

«недобрый взгляд» или «недобрый глаз». Но это означает, что он не так зол с виду, как

причиняет вред, «портит» одним своим взглядом.

Кроме того, у колдунов, знающихся с обитателями потустороннего мира, отражение в

зрачках может быть перевернуто вверх ногами, а иногда он имеет и две тени (Тульск.).

Различают колдунов «природных», «самородков» (у них есть маленький хвостик), и тех,

кто научился колдовать по заключении договора с нечистой силой. Колдуны-

«урожденцы» сильнее «ученых»; в некоторых губерниях России считалось даже, что они

«от Бога» и могут делать людям добро [Ушаков, 1896]. От имеющих почти универсальные

способности и власть колдунов несколько отличаются колдуны-знахари, более

специализирующиеся на лечении людей и скота.

Колдуны наделены умением «оборачиваться», однако свойство это проявляется не так

постоянно, как у ведьм, да и формы превращений более ограничены. Колдун обращается в

птицу (сокола) (В. Сиб.), рыбу (Сургут.), но чаще всего в животных (волка, медведя) (см.

ВОЛКОДЛАК). Он может быть также котом, собакой: «Мы сидели с этим, с Петькой

Фроловым. Он говорит:.»Сегодняшнюю ночь [в ночь на Петров день] давай до двенадцати

сидеть. Пойдет колдун, превратившись в кошку черную». И правда. Мы сидим – он меня

напутал даже: как толкнет меня – «Гляди!» – как и шла прямо к двору кошка! <... > Мы

побежали [за ней] – как потом сквозь землю провалилась эта кошка!» (Новг.).

Оборачивается колдун обычно, как и ведьма; «перекинувшись», перевернувшись через

ноги, веревку, ветку. Однако достаточно часто он колдует в своем обычном, человеческом

облике.

Стать колдуном (если чародейские способности не даны от природы) можно было

разными способами: обучившись у другого колдуна, непосредственно обратившись к

нечистой силе или даже случайно (например, нечаянно получив в наследство

помощников-чертей). По поверьям, не «сдавший чертей», не передавший кому-нибудь

колдовских умений человек был обречен на мучительную смерть и поэтому всеми силами

стремился «наделить колдовством» своих родственников и знакомых (даже против их

желания).

Сознательное обучение колдовству также могло происходить по-разному, но обычно

предполагало отречение от Бога и от своих близких, например: чтобы стать колдуном,

нужно отречься от своего рода до двенадцати колен, пойти на перекресток, где много

чертей, и стать там ногами на икону (Тульск.). Туляки рассказывали о том, как к мужику,

решившему обучиться колдовству, на перекресток является огромная собака и велит лезть

ей в пасть. Испуганный до полусмерти крестьянин забывает обо всем на свете и убегает,

Обучение колдовству нередко проходило в бане (где из-под полка могла появиться уже не

собака, но больших размеров лягушка) (Волог.).

Заключивший договор с нечистой силой получает в распоряжение помощников – чертей

(коловертышей, кузутиков, кулишей, шутиков и т.п.). Помощники непрестанно требуют у

колдуна работы, тормошат его, изводят. Поэтому хозяин-колдун стремится придумать для

чертей наиболее трудоемкие или неисполнимые задания: вить из песка веревки, носить

воду решетом, считать зерна в колосьях, взвешивать дым, принести в бутылке свет и т.п.

Если колдун забывает дать помощникам работу, они могут сильно досадить ему,

например: заталкивают пьяного колдуна в щели, швыряют в него поленьями (Новг.). В

момент смерти колдун поступает в полное распоряжение чертей-помощников, которые и

вызывают его мучительную кончину, способны даже выгрызть внутренности колдуна и

вселиться в него.

Иногда колдун еще задолго до смерти пытается избавиться от не в меру ретивых

помощников: сажает их в палочку и оставляет в лесу (черти переходят к тому, кто

поднимет палку) (Арх.). «Колдун, не зная, как отвязаться от нечистой силы, вечно

просящей у него работы, дает ей заламывать колосья ржи; потом усаживает каждого черта

в заломанный или перегнутый им колос, с тем, однако, условием, чтобы всякий из них

взошел в душу человека, как скоро кто дотронется до него» [Терещенко, 1848].

«Сильный» колдун, по поверьям, может повелевать не только помощниками-чертями, но

и змеями, животными; он насаживает кикимору, напускает «чужого домового». Нередко

колдун действует и без видимого посредства нечистой силы. Некоторая неопределенность

народных понятий о колдовской силе и способах чарования прослеживается и в историко-

литературных памятниках, в частности в документальных свидетельствах XVII-XVIII вв.

о судах над колдунами и ведьмами [Запольский, 1890; Краинский, 1900]. По поверьям,

колдовать можно было не только посредством каких-то действий, через предметы, но

словом или просто взглядом, «по ветру» и т.п., то есть практически любое движение

подозреваемого в колдовстве считалось «чарованием».

Колдуну подвластны почти все стороны бытия природы и человека. Он повелевает

небесными явлениями, погодой (насылает град, ветер, «отводит» тучи, что отражено уже в

древнерусских историко-литературных памятниках). Повелевая стихиями, природными

явлениями, колдун может их «толковать», то есть разгадывать, предсказывать

посредством их будущее, объяснять настоящее.

Такая роль колдуна, чародея, ворожца, волхва, видимо, очень существенная для жизни

Древней Руси, не столь ярко выражена в поверьях XIX-XX вв., хотя и в это время к

колдунам продолжали обращаться за разгадкой причин тех или иных событий (главным

образом, с просьбой отыскать источник порчи, причину болезни, пропажи и т.п.).

Представления об исконной и особой власти колдунов над водой, влагой, погодой

отразились в позднейших повествованиях о разбойниках-колдунах, в частности о Степане

Разине, который мог, по поверьям, плавать по реке на войлоке или в нарисованной лодке,

умел насылать ветер, бурю.

Как и ведьма, колдун может «портить» скот, поля, людей: он отнимает молоко у коров,

делает в поле прожины, заломы, закрутки, куклы. Делая закрутку или куклу, колдун

связывает колосья в пучок, нередко пригибая при этом к земле. Такое вязание –

колдовское действие: оно «связывает», уничтожает плодородие, урожай. Человек,

неосторожно сорвавший куклу или просто дотронувшийся до нее, опасно заболевает,

умирает. Куклу (как и закрутку, залом) снимали, уничтожали с особыми

предосторожностями (не руками, а, например, кочергой) и сжигали; убрать куклу,

закрутку, залом приглашали «сильного» колдуна или священника. Подобно ведьмам,

«портящие» урожай и скот колдуны считались особенно опасными в дни летнего

солнцеворота, но в целом связь их действий с определенным временем года или суток

выражена в поверьях не столь ярко, как у ведьм. Погоду, скот и поля колдуны, в

представлении крестьян, портили реже, чем ведьмы, козням которых часто

приписывались все значительные и незначительные отклонения в жизни крестьянской

общины. В XIX-XX вв. нередко именно «сильный» колдун отыскивает источник таких

отклонений и наказывает ведьму, в общем-то, сходно с волхвами Древней Руси, которые

преследовали губивших урожай ведьм. Роль колдуна, таким образом, может быть

положительной, необходимой, хотя и менее значимой, чем у волхвов, влиявших даже на

государственный быт Древней Руси. Отношение же крестьян к колдунам, волхвам, по-

видимому, всегда оставалось двойственным: это уважение, смешанное со страхом.

Как искусные колдуны традиционно славились иноземцы – финны, лопари, татары и т.п.

В одном из записанных на Терском Берегу Белого моря рассказов свадьбу портит лопин

(лопарь): «Бывало еще дедка женился мой, Поликарп. Поехал за невестой... А тут жили в

соседях. Тоже лопаря жили, дак. Вышел лопин один... Бросил головню. А от головни-то

искры полетели, полетели, да в окно, да в подрезок. Искра прилетела, и в окни-то заорало

– как женщина. Все перепугались, не знают, что делать. А отец – это прадед мой уже –

пошел к дедку Семену. Пришел. «Ну, я к тебе», – говорит. Тот сидит, бахилы шьет.

Говорит: «Я сейчас!» Встал дедко, бахил положил, взял тупицу да гвоздь большой. Не

спросил – куда, зачем, а пришел да гвоздь поставил в подрезок, пробил дырочку...

Взвизгнуло в подрезке-то! Он и говорит: «Что, мало попало еще?» Развернулся, да еще

стукнул, да пошел... И стихло. А такой вой был – за реку было слышно. Девки за водой

боялись ходить».

Достаточно распространены в XIX-XX вв. представления о порче колдунами людей.

Рассказывают, что колдун напускает порчу, «дикость» по воздуху, ветру; он может

послать порчу воробьем, оставить ее на перекрестке. «Портят», наговаривая на хлеб и

воду, «вынимая след» (наговаривая на след человека). Испорченный человек начинает

болеть, чахнуть: «В народном быту почти каждую болезнь, не исследуя ее причины,

приписывают дурному глазу или порче. Порчею называют всякую неизвестную болезнь;

думают, что лихой человек напустил или опоил чем-нибудь» [Авдеева, 1842].

Боязнь тайной колдовской порчи сохранялась у крестьян многих районов России вплоть

до нашего времени: «Заведующий факторией у нас был карел, из Чупы. Одну он, колдун,

черноту знал, портил людям. Сыну сказал: «Не женись, сын, я не перетерплю». Он велел:

«Принеси сыр, я тебе на сыру сделаю». Сделалось на сыру пятно. «Вот, говорит, хоть тебя

вылечат, а это пятно на сердце останется». И сын не женился, пока отец жив был»

(Муры.).

Колдун может «напустить» на человека икоту, посадить в него беса, сделать его

припадочным, кликушей__________; он же и «снимает» порчу, лечит: «Кто на добро ладит, кто на

зло».

Особенно опасались вредоносного колдовства во время свадеб. Значительную часть

русских рассказов о колдунах составляют повествования о свадебной порче или о

свадебном соперничестве колдунов. Поскольку жених с невестой и поезжане считались

особенно подверженными порче, то на свадьбу обязательно приглашали «сильного»

колдуна, которому отводилось одно из самых почетных мест. «Раньше свадьбу без

колдуна не сыграешь. А то свадьбу испортят... Превратят ее или в веников, или в волков.

И разбегутся все. Свадьбу не соберешь. А берут сильного колдуна: он за крестным едет,

передом, и все это отделает [отколдует]» (Новг.).

Виды свадебной порчи многообразны: не может двинуться с места свадебный поезд,

распрягаются и дохнут кони, а на поезжан находит нечто вроде коллективного

помрачения рассудка, заболевают молодые и т.п. Нередко свадьба становится ареной

соперничества колдунов, один из которых «портит», а другой устраняет порчу.

«На одной свадьбе колдун для предохранения молодых от порчи. Когда молодые

отправлялись в церковь, то заметили человека, стоявшего неподвижно около ихнего дома.

Возвращаясь из церкви, опять заметили этого человека на том же месте. Вдруг этот

человек обратился к колдуну, бывшему с молодыми: «Отпусти, не держи меня!» Колдун

ответил: «Я и не держу тебя». Тогда этот человек бегом пустился от них. Оказалось, что

это был колдун, подосланный для порчи молодых. Но защитник молодых узнал его и

силою своих чар заставил его простоять неподвижно все время венчания» (Волог.).

Многочисленны рассказы о колдовском оборачивании участников свадьбы (чаще всего –

в волков) (см. ВОЛКОДЛАК). Свадебные колдовские метаморфозы, которые производят и

которым препятствуют колдуны, возможно, некогда были необходимой частью обряда

(например, оборот в волка как необходимое и закономерное приобщение к

сакрализованному облику зверя, «старшего», предка, покровителя__________, происходящее в

важнейшие моменты человеческой жизни). В XIX-XX вв. такие «приобщения-

превращения» воспринимаются уже как неизбежно нависающая над участниками свадьбы

угроза порчи, «отвести» или «не отвести» которую властен колдун.

Колдуны – своеобразные распорядители свадеб, в чем, вероятно, наиболее ярко

отразилась и сохранилась их некогда очень существенная роль старших в общине,

обладающих особыми знаниями людей, объясняющих и устраняющих источники

несчастий, знающих прошлое и будущее, предписывающих людям, как себя вести. В

Древней Руси волхвы-колдуны «были общественным классом, игравшим роль жрецов.

Они приносили жертвы и руководили богослужением, заботились о чистоте и

неприкосновенности кумиров и мест богослужения, как и о сохранении мифологии,

производили заклинания таинственных сил природы...; они управляли природой,

насылали дождь и ведро; собирали волшебные травы и коренья и лечили народ; они

гадали по полету птиц <... > Волхва приглашали в дом при крещении ребенка, которому

он давал языческое имя и завязывал на шее волшебный узел (науз); волхвов приглашали

на свадьбы и особенно задабривали, чтобы уберечь молодых от порчи; к ним обращались

во всех трудных обстоятельствах жизни <... > Народ долго находился под их влиянием,

только иногда во время голода или засухи совершая над ними насилие, сожигая их, топя

их в воде, выгребая их трупы из могил подобно тому, как бьет язычник своего идола, не

получив от него желаемого» [Рязановский, 1915].

Представления об основных умениях колдунов сохранились на протяжении тысячелетия

почти неизменными, социальный же статус волхва-колдуна был не столько подорван с

принятием христианства, сколько причудливым образом распространен на всех людей,

обладавших, по представлению крестьян, особой властью и силами.

Кроме «благородных разбойников» (Разина, Пугачева и др.), колдунами в народном

мировоззрении мыслятся порою и священники, церковный причт. Такого взгляда не

чуждались даже образованные классы. Собор Лаокидийский тридцать шестым правилом

вынужден был запретить членам клира быть волшебниками. Протопоп Аввакум «славен

был в Лопатицах и Юрьевце как заклинатель чертей»; в 1672 г. патриарх Никон писал

царю, что архимандрит Кириллова монастыря с братией напускает на его келью чертей. В

поверьях крестьян XIX-XX вв. колдунами и наставниками колдующих могут выступать,

например, дьяконы (Тульск., Новг.).

«В Хмелинках колдунов полдеревни, – сообщали из Тульской губернии, – все они

ученики покойного дьякона. Чтобы разогнать их, староста перед началом схода прочитает

про себя до трех раз «Да воскреснет Бог» – колдуны уходят».

Колдунами считались и представители необходимых, требующих особенных знаний или

необычных для крестьян профессий (пастухи, плотники, печники, мельники, кузнецы и

др.), а также странники, солдаты, и даже светские власти: от приказного в XIX в. до

председателя колхоза в XX в. В повествовании из Вятской губернии колдун-приказный

изгоняет из дома еретника, в том числе при помощи такого «чародейства», как писание

деловых бумаг. Сакрализация любой, хотя бы несколько отдаленной от крестьянской

общины «власти», наделение ее чуть ли не колдовскими способностями, по-видимому,

составляет одну из устойчивых черт мировоззрения русских крестьян.

В целом же колдун в поверьях крестьянства – фигура более «светская»,

социализированная, чем ведьма: основные представления о нем устойчивы, но меняют

окраску в процессе исторического развития.

Имена «сильных» колдунов были обычно известны по всей округе; прочих подозреваемых

в колдовстве можно было распознать в церкви на Пасху. В церкви колдуны – »самые

богомоленные», хотя за пасхальной утреней свечи у них все время гаснут. Если же взять

первое яйцо от молодой курицы, окрашенное в красный цвет, и, держа его в руке,

смотреть на присутствующих в церкви во время крестного хода, то все колдуны окажутся

стоящими спиной к иконам, с рогами на голове (Тульск__________.). В Саратовской губернии

считали, что, если зажигать всю Пасхальную неделю одну и ту же свечу, а затем (на год)

привесить ее вниз фитилем на яблоке и снова зажечь во время следующей Пасхи, то все

колдуны, находящиеся в церкви, перевернутся при свете этой свечи кверху ногами.

Обезопаситься от колдуна, лишить его колдовских чар возможно было, главным образом,

покалечив, ударив «наотмашь» (в том числе тележной осью или осиновым поленом), а

также прочитав в его присутствии молитву «Да воскреснет Бог» три раза с конца. Однако

колдунов, особенно «сильных», опасались и расправлялись с ними не столь часто, как с

ведьмами.

Согласно общераспространенным представлениям, умерший колдун часто становился по

смерти еретиком, упырем: он начинал «вставать» из могилы, преследовать и губить людей

(см. ЕРЕТИК, УПЫРЬ). Могилу такого мертвеца разрывали, подрезали ему пятки,

вбивали в спину осиновый кол. Нередко колдунов хоронили с целым рядом

предосторожностей: связав им руки, ноги, вниз лицом и т.п., чтобы помешать «вставать и

ходить».

КОЛДУНЬЯ, КОЛДОВКА, КОЛДОВНИЦА, КОЛДОВОЧКА, КОЛДОВЩИЦА,

КОЛДУНИХА, КОЛДУНИЦА – женщина, умеющая колдовать; ведьма, ведунья,

чародейка; ворожея (см. ВЕДЬМА).

«Она ведь колдовка, могла любого человека присушить, ноне такие редко» (Перм.);

«Никак [Гаврила] путь не может найти, все она ему запоперечила – така колдовница

была» (Том.);

«Я на тоненькой веревочке Теленка привяжу, Я сама себе колдовочка, Миленка присушу»

(Перм.).

КОЛОВЕРТЫШИ, КОЛОВЕРШИ, КОЛОВЕРШИ – существа, помогающие ведьмам,

колдунам; накапливающие в себе достаток и приносящие его в дом.

«У Морозова Леньки ребятишки, как коловерши, все домой тащат» (Куйб.).

В поверьях Тамбовщины коловертыш – фантастическое существо, помощник ведьмы. Он

похож на зайца, но спереди у него большой мешкообразный зоб. В этот «мешок»

коловертыш забирает добытые ведьмой молоко, масло, а дома изрыгает их в посуду,

которую приготовила ведьма. Коловерша может иметь и облик черной кошки (тоже с

зобом-мешком), обитать под полом или под печкой у наделенных колдовскими уменьями

людей (Тамб.). «Коловертый» означает «быстрый», «верткий».

В Поволжье коловершей именуют и кошку-оборотня, а также существо, похожее на

человека, но, как и коловерша, помогающее хозяину дома (Сарат., Самар.).

КОЛОКОЛЬНЫЙ МАН, КОЛОКОЛЬНЫЙ МУЖИК (МЕРТВЕЦ) – нечистый дух;

покойник, появляющийся на колокольне.

Сидящая, скрюченная фигура в белой шапке, остроконечном, белом или красном, колпаке

возникает на колокольне в полночь (Волог., Онеж., Тамб.). «Мерещущийся» ман, призрак,

покойник, по распространенным представлениям, может обитать и на колокольне, и в

церкви, на кладбище. Церковь, кладбище, святые, насыщенные сакральными силами

пространства словно бы притягивают к себе разнообразные существа, наделенные, по

поверьям, сверхъестественными силами, способностями. В Боровичском уезде

Новгородской губернии, например, было принято креститься лишь при третьем ударе

колокола: крестьяне считали, что до этого на колокольне находится черт, падающий

оттуда лишь тогда, когда колокол начинает звонить в третий раз. На погосте обитают и

покойники, предки, которые отправляют свои службы в церкви по ночам и в большие

праздники (в Чистый четверг или субботу Пасхальной недели).

В рассказе, записанном на Вологодчине, колокольный ман – призрак, появляющийся на

колокольне ночью и заграждающий туда путь людям: «В нашем селе жил мужичок с

дочкой девицею, которая считалась полудурочкой... Вот он однажды зазвал к себе швецов

для шитья и починки платья; шили они несколько дней. В один из вечеров швецы начали

над девушкой подшучивать и назвали ее трусихой и между прочим сказали, что ей не

сходить ночью на колокольню. Она заспорила, что может сходить и даже позвонить, <... >

с досады оделась и ушла. Было около половины ночи, Приходит сначала на кладбище, а

потом приближается к колокольне, входит на первую лестницу и видит, кто-то там сидит

в колпаке – луна отсвечивала. Она думает, либо это ман, а то и покойник, и говорит:

«Пусти меня на колокольню». Ман отвечает: «Не пущу». Она ему с угрозою: «Я с тебя

сорву красный колпак», сдернула с него и побежала домой, приходит в свою избу и с

насмешкою обращается к швецам: «Нате, поглядите, я была на колокольне и сорвала с

кого-то красный колпак». Швецы переглянулись между собой и сказали: «Аи да девка,

молодец». Вдруг под окном раздается голос: «Отдай мой красный колпак, отдай мой

красный колпак!» Швецы и хозяин стремглав бросились кто на печку, кто на полати и там

притаились и шепчут оттуда: «Поди отдай, дура, колпак!» Девушка решилась: вышла в

сени, потом на крыльцо и протянула руку с колпаком, ман схватил ее за руку. Она сильно

вскрикнула и замолкла. Ночью ни отец, ни швецы не смели выйти, а утром нашли ее

мертвую около дома».

КОРОВЬЯ СМЕРТЬ – повальная болезнь (падеж скота) в облике женщины.

В России было широко распространено представление о коровьей смерти – злом

существе, убивающем коров. Ее воображали в облике старухи в белом саване или

отвратительной женщины с руками-граблями, иногда – в виде скелета животного.

Согласно верованиям крестьян многих губерний России, коровья смерть обладала

способностью обращаться в различных животных (преимущественно черного цвета).

В одном из рассказов коровья смерть – вначале старуха, а затем оборачивается черной

собакой: «Ехал мужик с мельницы позднею порою. Плетется старуха и просит: «Подвези

меня, дедушка!» – «А кто же ты, бабушка?» – «Лечейка, родимый, коров лечу!» – «Где же

ты лечила?» – «А вот лечила у Истоминой, да там все переколели. Что делать? Поздно

привезли, и я захватить не успела». Мужик посадил ее на воз и поехал. Приехавши к

росстаням [к перекрестку], он забыл свою дорогу – а уже было темно. Он снял шапку,

сотворил молитву и перекрестился, глядь, а бабы как не бывало. Оборотившись черною

собакою, она побежала в село, и назавтра в крайнем дворе пало три коровы» [Потебня,

1914].

Крестьяне верили, что коровья смерть сама никогда в село не заходит, «а всегда мужики

завозят ее с собой. Зато уж как заберется куда эта дорогая гостья, то досыта натешится:

переморит всех коров, изведет все племя до конца. <... > Наши поселяне твердо уверены,

что только одно опахивание [опахивание женщинами села], совершенное с таинственным

обрядом, изгоняет коровью смерть. От этого обряда она скрывается по лесам и болотам до

тех пор, пока скотина не выйдет на солнце обогревать бока» [Сахаров, 1849].

Решив опахивать село, женщины и девушки тайно собирались ночью, босые, в одних

белых рубахах, с распущенными волосами. Они впрягались в соху и проводили ею

борозду вокруг всей деревни. При этом участницы опахивания поднимали сильный шум,

стучали сковородами, заслонками, кочергами. Земля откидывалась сохой в сторону

противоположную деревне. На перекрестках прочерчивали крест, а под конец опахивания

нередко зарывали в землю кошку, собаку или черного петуха. При опахивании женщины

и девушки пели, угрожая коровьей смерти, например:

Выйди вон,

Выйди вон,

Из подмета, из села!

Мы идем,

Мы идем,

Девять девок, три вдовы,

Со ладаном, со свечьми,

Со горячей золой!

Мы огнем тебя сожжем,

Кочергой загребем,

Помелом заметем,

Попелом забьем!

Выйди вон, выйди вон!

Д.К. Зеленин полагает, что основные элементы этого обряда – отпугивание коровьей

смерти, очерчивание магическим кругом и умерщвление коровьей смерти в облике

животного [Зеленин, 1991].

Коровья смерть особенно опасна в конце зимы, 18 февраля, в день Агафьи Коровницы

(это же и время отела коров), «чахлая и заморенная», она пробегает по селам и губит на

своем пути скот.

В это время крестьяне стараются получше запереть хлевы и подвешивают во дворах

обмоченные в дегте лапти, которые, по поверьям, могут отогнать коровью смерть.

КОСОЙ – нечистый дух, черт; Дьявол. «Косой те возьми!» (Новг.).

Облик косого нечистого духа (как и «кривого») отличен __________от человеческого, «неполон»,

принадлежит к иному миру. (Черт часто крив: одноглаз, хром.) Косой дьявол не только

необычен, уродлив, но и лжив, неправеден, неистинен, «перекошен» и внешне, и

внутренне.

КОШКА ЗЕМЛЯНАЯ – фантастическое существо, охраняющее клады (см. ЗЕМЛЯНАЯ

КОШКА).

КРАСНА ДЕВА, КРАСНАЯ БАБА (БАБА В КРАСНОМ КАЗАНЕ) – лесной или водяной

дух в облике женщины, одетой в красное.

Красная одежда или части одежды (шапка, пояс) – отличительная черта многих русских

мифологических персонажей. В красной шапке может появляться покойник, призрак,

черт; в красном кушаке – леший. Шишки-чертики, помощники колдуна, одеты в красные

рубашечки (Печ.) и т.п.

В отличие от «спокойного» белого цвета, «тревожный» красный насыщен жизнью и

разнообразными силами; в то же время это и цвет крови, боли, насилия; он и оберегает от

колдовских чар, и свидетельствует об их присутствии.

Одетыми в красные платья, сарафаны в ряде районов России представляют русалок,

проклятых женщин, покойниц-полувериц. По поверьям, русалка может иметь красные

зубы (Беломор.), или даже вообще быть красной (Он еж.).

В рассказе, записанном в Новгородской области, «девка в красном» (отождествляемая с

проклятой) гонится за парнем: «Идет. И идет девка. Так недалеко от него. Во всем

красном. Поет песню, «Я, – говорит, – бегом, и она бегом...» Завидел ворота, пробежал в

эти ворота и говорю: «Господи благослови!» А она и говорит: «Догадался!» Наверное, эта

девка была прокленута у кого-то раньше».

Однако наряженные в красное мифологические персонажи, за редким исключением, не

называются просто «красными». Красной девой на Печоре именуется лесной дух,

заманивающий детей в лес: «Шишко ребенка омрацит, сделаетца уводна, приманиват, в

красном сарафане, под красной шалью, красна дева называт. Людей приманиват и уводит»

(Печ.).

КРЕСНОЙ, КРЕСТНОЙ, КРЕСТОВОЙ – нечистый дух; нечистые, обитающие на

перекрестках.

«Иди к кресному!» (Ср. Урал__________).

Дороги, перекрестки, межи, разнообразные «пути и границы» – излюбленные места

пребывания нечистой силы. По поверьям, нечистые духи, черти, ведьмы ночами

собираются и играют, пляшут на перекрестках. Здесь же обитают и покойники: «у путей»

в отдаленные времена хоронили умерших; «совершали игрища в честь мертвых с

переряживанием», позже «у путей» хоронили умерших неестественной смертью.

На перекрестках и у дорог ставили кресты – по обету, в память об убитых. Возникший

еще в глубокой древности символ креста (как и «крест – перекресток», место встреч и

расставаний) концентрирует вокруг себя разнообразные силы и существа: у крестов и на

перекрестках могут появляться покойники, нечистые, черти, ведьмы; здесь им оставляют

приношения – относы; традиционно на перекрестках гадают и т.п.

Тем не менее обитающие на перекрестках нечистые, по имеющимся пока материалам,

редко именуются собственно крестовыми. Название для обитающего на перекрестке

нечистого духа крестовый отмечено на Смоленщине. На Среднем Урале кресные – общее

название нечистых духов. Не исключена и связь названия кресной, крестовой со словом

«крестный» в значении «крестный отец», облик которого нередко принимает нечистый

дух.

КРИВОЙ, КРИВОЙ ВРАЖОНОК – нечистый дух, черт; чертенок. «Кривому все криво»

(Смол.).

Кривой – это и «одноглазый», «хромой», и «обманщик, лжец»; кривдить – кривить душой,

обманывать; «кривич» – лукавый, лживый (среди русских крестьян бытовало мнение, что

галичан (жителей Костромской губернии) называли кривичами «по их хитрости и

изворотливости в торговых делах»).

Соответственно «кривы» и лукавые, неправедные обитатели иного мира (см. ВРАЖОК). В

народных рассказах, сказках действуют кривые бесы, черти, кривой вражонок, Лихо

Одноглазое, чудовищные существа, напоминающие циклопов: «В Лумбовке раньше

жили... были погосты. И вот одна рассказывала – как вечер придет, в лесу дрова зарубят.

Все сразу ставни закрывали. А по деревне в это время бочку покатят – высокий, во лбу

один глаз. По всей деревне прокатит бочку, а утром встанут – ни бочки, ни следа, ни г...»

(Мурм.).На формирование народного образа кривого чудища, по всей вероятности,

повлияли и апокрифические сказания, где (согласно фантастической этнографии,

существовавшей у многих народов) фигурировали «дивьи люди» (одноглазые, с

собачьими головами и т.п.). В житии Елеазара Анзерского появляется «служебник

единаок», в апокрифе о Соломоне – «бес об едином оце» [Рязановский, 1915].

КРИКСА, КРЫКСА – детская болезнь, сопровождающаяся раздражительностью и

плаксивостью; существо, вызывающее плач ребенка, болезнь; фантастическое

страшилище, бука, которым пугают детей.

«Крыксы замаяли парнишонка: не знаю, што и делать» (Костр.); «На мальчика криксы

напали» (Тульск.); «Крычеть да реветь будешь, так тея крыкса-то и заберет!» (Костр.).

Криксой, крыксой (криксой-вараксой, крикливцем) именуется и детская болезнь, и

вызывающее ее существо, которое «нападает» на ребенка, отчего малыш начинает

беспокоиться и плакать. Облик криксы в поверьях очерчен неясно: это нечто

неопределенное и опасное. Криксу можно «откликать» (и даже «вынуть»), изгнать,

заговорить, например: «Криксы-вараксы! Идите вы за крутые горы, за темные лесы от

младенца!» (Курск.).

КРИКУХА – припадочная от порчи, кликуша (см. КЛИКУША).

«Испорчена она была, кричала как зря, годов пять крикухой жила, молодая и умерла»

(Брян.).

КРОГУРУША – фантастическое существо, помогающее колдуну.

По поверьям Воронежской губернии, крогуруша схожа с кошкой. По-видимому, ее

помощь колдуну сродни помощи коловертышей, коловерш (см. КОЛОВЕРТЫШ).

КРОМЕШНИКИ – общее название нечистых духов.

«Снимутся кромешники в карты резаться, так наш все просадит – и воду, и рыбу, а под

конец и сам себя» (Волог.).

«Кромина», «кромка» означает «край», «граница», поэтому кромешники не только

нечистые духи, порожденные кромешной тьмой, но и «иные» существа, находящиеся «на

краю» или «вне, кроме», за пределами здешнего мира.

КУДЕЛЬНИЦА – дух в облике женщины, обитающей в ржаном поле. «Все говорили, что

во ржи есть кудельница, ребят сполохали: не ходите, ребята, в рожь» (Онеж.); «Говорили,

что в лесах ходит кудельница» (Онеж.).

Кудельница севернорусских поверий схожа с полудницей, удельницей, кадильницей

(некоторые исследователи считают, что все перечисленные названия относятся к одному и

тому же мифологическому персонажу).

Кудельница появляется в зреющем ржаном поле, оберегает его (в основном от детей). Она

опасна для детей, преследует их. Кудельница может появиться и на межах: «В поле

кудельница есь. Траву по своим межам рвешь, а как мала на чужую зайдешь, клещами

захватит» (Онеж.).

В образе кудельницы слились представления о духе поля и о существе, оберегающем

межу (границу, предел). Возможно, кудельница персонифицирует и определяет и

земельный надел, удел («предел» поля), и удел, судьбу человека, ребенка (см.

ПОЛУДНИЦА, УДЕЛЬНИЦА, КАДИЛЬНИЦА). Буквальное же значение слова

кудельница – «пряха», или «льняница» (от «кудель» – «лен, льняная пряжа»).

Облик кудельницы в поверьях расплывчат. В Олонецком крае полагали, что кудельница

(как, кстати, и удельница) может обитать не только в поле, но и в лесу.

КУДЕС, КУДЕС, КУДЕСНИК – колдун, волхв; знахарь; ряженый.

КУДЕСНИЦА, КУДЕСЬЯ – колдунья, ворожея.

«Начиналась самая суть святочного игрища – начинали выводить кудеса» (Волог.);

«Кудеса идут» (Новг.).

«Кудесить» означает заниматься волшебством, колдовством, «портить шептами,

наговорами в воду или другое что; гадать, ворожить»: «Кудесь какая-то: над ведром воды

из кремня высекают искры и той водой корову обмывают» (Арх.); «Девки в Святки

кудесили, ходили собачку слушать, с какой стороны залает» (Олон.).

В некоторых районах России куд – нечистый дух. В. Даль приводит слово «куд» в

значении «злой дух, бес, Сатана», определяя «кудеса, кудесничество, кудесы» как «чудеса

посредством нечистой силы, чернокнижничество, чары, волхованье» [Даль, 1881].

Соответственно, кудесник – обладающий колдовскими силами, общающийся с нечистыми

духами человек. Это одно из наиболее древних, засвидетельствованных в историко-

литературных памятниках названий волхва, колдуна; в XIX-XX вв. оно имеет несколько

«книжный» оттенок.

Кроме того, название кудес, кудесник может иметь и значение «чужой», «чудной»,

«чудик», «чудящий» («кудесный» – «волшебный, чудесный») [Даль, 1881].

В ряде районов России кудесами, кудесниками именовали ряженых, «окрутников»,

людей, надевающих личины, переодевающихся, переряживающихся на Святках: «В

Череповце начинают ходить кудесами с 19 декабря» (Волог.); «Кудеса также зовут

Святки, когда переряжаются» [Даль, 1881].

КУЗУТИК – нечистый дух, чертик.

По поверьям Пермского края, Урала, кузутики – маленькие нечистые духи, помощники

колдунов, знахарей (см. ПОМОЩНИКИ).

КУКА, КУКАН, КУКАНКА, КУКАШКА – мифологическое существо неясного облика;

черт; страшилище, которым пугают детей, бука. «Смотри, кукан в болото утащит»

(Влад.).

На Рязанщине кукашкой именовали черта, а кукой – лешего, обитающего в бане. В

поверьях владимирских крестьян кукан – фантастическое существо, живущее в болоте

или луже.

Образ куки, кукана (как и буки) таинствен и расплывчат; неясно и происхождение

названия кука, возможно, связанного со своеобразной детской языковой игрой. О. А.

Черепанова полагает, что кука означает нечто искривленное, уродливое [Черепанова,

1983]. Не исключена связь названия кука с традиционными представлениями о нечистом

духе, черте как о существе, имеющем остроконечную голову «шишом», островерхую

шапку, или с представлениями о нем как о «нечистом, неумытом» («кукомбя, кукумоя,

кукумбя»– «неряха, чумичка, неумываха») [Даль, 1881].

КУЛЕШАТА, КУЛИШИ, КУЛЯШИ – маленькие чертики, водяные; нечистые духи в

подчинении у колдунов.

Кулиши Вятской губернии – маленькие чертенята разных цветов, появляющиеся во

множестве на Святках (на Пинеге, Печоре, на Вологодчине такие же существа именуются

шуликунами) (см. ШУЛИКУН).

Куляш – водяной чертенок, который выходит из воды на Крещение (Волог.).

По общераспространенным представлениям, Рождество и Святки празднуют все «силы и

существа» мира. В это время нечистые духи особенно активны; собираясь вместе, они

появляются на земле, между людьми, в том числе выходят из воды, считающейся

традиционным местообитанием нечистых, чертей. На Вологодчине и в Вятской губернии

кулиши, куляши преимущественно водные чертенята.

Представления о «судьбе» нечистых духов во время Святок неоднозначны: кое-где

говорят, что они выскакивают из воды только 19 декабря, во время Водосвятия: «На

Крещенье куляши из воды выходят, почему не ходят по воду, чтобы не зачерпнугь

куляша» (Волог.). На Ярославщине 19 декабря (и в течение недели после него) не

полоскали белья, опасаясь, что за него ухватится и вылезет из воды нечистая сила.

Кулешата, как и все маленькие нечистые духи (кузутики, шишки, шутики), могут быть

помощниками колдунов, ведьм (Перм.).

Название кулиш, куляш, по-видимому, заимствовано из финно-угорских языков («В

финно-угорском ареале кш [куль] – весьма распространенный персонаж», это «дух»,

«злой дух») [Черепанова, 1983].

Интересно, что «куль» – это и «капюшон, головной убор в виде колпака». Возможно, что

в наименовании кулиш, куляш в какой-то степени отражены и представления о нечистом

духе как о существе с головой «шишом» или в остроконечном головном уборе (кроме

того, «кулемес» – это «деятельный, но бестолковый человек», «кулемесить» – «дурить»,

что может характеризовать помощников-кулешат как очень деятельных, но суетящихся,

бестолковых и вредных: «Ну пошла кулемеса не от добра, а от беса» [Даль, 1881]; «Ну,

почал наш кулемес кулемесить, никому покою не дает, а толку ни на грош» (Сарат.).

КУМА, КУМАХА__________, КУМАХА, КАМАХА, КАМАХА, КОМОХА, КОМОХА, КОМУХА,

КОМУХА, КУМОХА, КУМОХА, КУМОХА, КУМОШЙЩА, КУ-МУХА, КУМУШКА –

лихорадка; лихо; черт.

«Что у тебя за болезнь – Да кумаха-ворогуша» (Курск.);

«Еще свахе-то страннице,

Да ей еще подговорщице –

Кумаха бы замучила

На печи под шубою» (Нижегор.); «Ишь его кумоха трясет» (Волог.); «Кумошища

привязалась: чем ни оденешь, все зябнет» (Нижегор.); «На двенадцать-то манеров

кумушка берет людей» (Енис.).

Лихорадка, представляемая в облике женщины, которая «трясет» человека, в ряде районов

России называется кума, кумушка (тетка, подруга). Кума – иносказательно-уважительное

обозначение неотвязно сопутствующей человеку лихорадки, которую опасаются

разгневать (или навлечь, произнеся ее настоящее имя).

«Чтобы не накликать и не рассердить лихорадку, называют ее, в противоположность ее

настоящему имени, добруха, тетка, кума, кумаха, комуха, комоха, камаха. Последнее есть

вместе название червца (красильного насекомого)», – отмечает А. Потебня, подчеркивая

традиционность представления болезни насекомым [Потебня, 1914].

Под кумой, кумохой (кумохой-ворогушей) нередко понимается весенняя,

перемежающаяся лихорадка (см. ВОРОГУША). При этом перемежающаяся лихорадка

может называться кумушка поденна, а ежедневная – кумушка каждодневна.

По поверьям Костромской губернии, кумаха появляется в конце февраля. Она выходит из

дремучего леса, где живет с двенадцатью сестрами-лихорадками. «Поселяне открыли

против кумахи удивительное средство; страждущие кумахою выходят на то место, где

будто поселилась в них кумаха, обсыпают все вокруг себя ячневою крупою и,

раскланиваясь на все стороны, говорят: «Прости, сторона, мать сыра земля! Вот тебе

крупиц на кашу, вот и тебе, кумаха!» Снова раскланиваются на все стороны и идут домой

с уверенностью, что они непременно будут здоровы» [Сахаров, 1849]. «С Тарасия не спят

днем: кумоха нападает». Кумоха считалась особенно опасной начиная со дня Тарасия-

кумошника (10 марта) (см. ВЕСЕННИЦА).

Кумохой в некоторых районах России именовали и внезапные напасти, лихо, которое

воображали в облике привязавшегося к человеку вредоносного существа, черта. Чаще

всего название нечистой силы кумоха употребляется в бранных выражениях: «Какая

кумоха тебе надобно?» (Олон.); «Кумоха тебя возьми!» (Арх.).

КУПАЛКА, КУПАЛОЧКА – русалка.

«Купалочка-русалочка, на дуб лезла, кору грызла» (Смол.).

КУТИНЬЯ, КУТИХА – дух в облике женщины, обитающий в углу (в куге) дома.

Упоминания о кутинье, кутихе немногочисленны и ограничиваются пока севером России.

В рассказе, записанном на Вологодчине, кутиха похожа на кикимору, доможириху: она

невидимо ткет в подполье дома. Кутиха помещается, скорее всего, под печным углом

(кутом) избы, поскольку именно в печном углу властвует хозяйка дома, а за печью или

под печью, по поверьям, традиционно обитают духи дома, его невидимые «хозяева».

Л

ЛЕМАН, ЛАМАН, ЛЕМОР ЛЕСМАН, ЛЕХМАН – нечистый дух; леший. «Леман тебя

возьми!», «Леман с ним!» (Волог.) (см. ЛЕМБОЙ).

ЛЕМБОЙ, ЛЕМБОЙ, ЛЕМБА (ЛЕМБАЙ), ЛЕМБЕЙ, ЛЕМБУЙ, ЛЕМБЫЙ, ЛЯМБОЙ –

нечистый дух; леший, черт.

«Лемба в лесе живет» (Муры.); «Такой урод страшный, чисто лембый» (Арх.); «А ну тя к

задану, ну тя к лембою, ну тя к лешему, скажешь» (Лен.); «Ох лембей, совсем про рыбник

забыла!» (Онеж.).

Лембой, лемба, леман – табуированное наименование нечистой силы, которое в разных

районах России относится к различным нечистым духам (само слово, по-видимому,

заимствовано из финно-угорских языков – карельск. Lemboi, lempo – «злой дух, черт,

нечистый»; сринское lembo или Lemmes – «лесное божество, отец земли, лесной черт»).

Собирателями начала XX в. наиболее полно охарактеризованы олонецкие поверья о

лембоях: лембои – «низшие из бесов», «силы, посредствующие между духами

воздушными и человеком. Воздушные пищи не принимают, а эти пьют и едят» [Барсов,

1874]. Лембои, по поверьям, похищают детей, «давят людей и насылают на них болезни»,

причем могут «доступить к человеку» лишь две минуты в сутках, в полдень и на закате.

Иногда они делают людям добро.

Е.В. Барсов считает лембоев нечистыми духами, произошедшими из проклятых, заклятых

детей, людей, которые похищены и выпестованы лешими. Лешие посылают лембоев «на

доброе или злое делание» [Барсов, 1874].

По мнению Е.В. Барсова, лембои вездесущи, могут быть не только лесными, но и

водяными, банными и т.п., то есть смешиваются и с лешими, и с водяными, банниками.

П.Н. Рыбников толкует олонецкие поверья несколько по-иному, отличая лембоев от

водяных и леших и отождествляя их с чертями: «Кроме лесовиков, водяников и их

собратий, есть особое сословие нечистой силы или чертей (лембоев): им подневольны

заклятые и с ними водят дружбу клохтуны или ерестуны. <... > Эта нечистая сила везде

водится, но ее любимые жилища на Ишь-горах и Мянь-горах». На этих горах «живут

целые полчища нечистой силы, у них там целые села с переселками и города с

пригородками. Лембои женятся между собою, распложаются, а все им мало: дня не

проходит, чтоб они не похищали людей, в особенности детей, которые закляты [прокляты]

родителями» [Рыбников, 1910]. Проклятых, похищенных людей лембои посылают к

людям (например, похищать неблагословленную еду, чего не могут сделать сами лембои).

Таким образом, обоими исследователями подчеркивается связь лембоев с проклятыми, их

вездесущность, некоторая неуловимость, расплывчатость облика, характеристик. Так же

неоднозначно и само название лембои. «Точного определенного значения этого слова нет.

Применяется оно в тех случаях, как и слово «черт» – но ясного представления чего-

нибудь похожего на черта в этом слове нет» [Фомин-Светляк, 1930].

Лембои – скорее всего, обобщающее наименование нечистой силы, в северных и северо-

западных районах России чаще всего относимое к лесным духам и проклятым.

ЛЕС, ЛЕС ПРАВЕДНЫЙ, ЛЕС ЧЕСТНОЙ – олицетворение леса; лесной «хозяин»

(обычно – старший над остальными лесовиками) (см. ЛЕШИЙ).

«Лесовик или лес – хозяин леса» (Олон.); «Без причины он [лес] ни за что не тронет

человека: он праведен, не то что черт» (Олон.); «Лес честной, царь богатый» (Смол.).

ЛЕСНАЯ ДЕВКА – девушка, блуждавшая по лесам; жившая у лешего и научившаяся

знахарству.

Крестьяне верили, что леший уносит, уводит к себе проклятых и заблудившихся людей,

детей, иногда уносит понравившихся девушек, женщин, которые могут продолжать жить

и воспитываться в его лесном доме.

Согласно поверьям (особенно северных, лесных районов России), леший порою не только

растит девушек (реже – парней), но и устраивает их судьбу: подбирает жениха, помогает

сыграть свадьбу. Бытовали представления о том, что девушка, жившая у лешего, может не

только возвратиться домой, но приобретает у него особые знания, умения: «Лесные девки,

настрадавшиеся в плену у лесового, научаются ворожить и сказывать всем сущую правду.

Отпечаток серьезности лежит на лице их. По выходе замуж они утрачивают свое знание»

(Смол.).

Возможно, что в таких поверьях отразились воспоминания о существовавшем некогда

обычае возрастной (перед браком?) изоляции девочек, девушек, словно бы исчезавших на

время в лесах (см. ЛЕШИЙ, ПРОКЛЯТЫЕ).

На Пинеге лесные девки со светящимися телами и зелеными волосами – существа,

сходные с русалками.

ЛЕСНЫЕ СТАРИКИ, ЛЕСНЫЕ ОТЦЫ – лесные духи, похищающие детей.

«Кроме леших в лесу есть еще лесные старики или отцы людям они причиняют

неприятности тем, что заманивают в лес детей, неизвестно для чего держат их у себя,

неизвестно чем кормят» (Олон.).

ЛЕТАВЕЦ, ЛЕТУН – змей или нечистый в облике змея, посещающий женщин (в том

числе превращался в умерших или отсутствующих мужей) (см. ЗМЕЙ).

«Летун летал-летал да рассыпался над трубой» (Влад.).

ЛЕШАЧИХА, ЛЕСАЧИХА, ЛЕСНИХА, ЛЕСОВИХА, ЛЕШАВИЦА, ЛЕШЕНКА,

ЛЕШИХА, ЛЕШУХА – лесной дух в облике женщины; жена лешего; русалка.

«Видели лешачиху на мосту около мельницы» (Урал.); «Ну, лесачиха ее и пожалела. Дала

ей хлеба на дорогу, да домой выпустила» (Арх.); «К нему пришла лесниха, баба лесного»

(Свердл.); «У всех нечистых духов есть жены, которые называются чертихой, лешухой,

дьяволицей» (Арх.).

Облик лешачихи может представляться по-разному. «Лешачиха рисуется то как страшное,

безобразное существо с огромными грудями, то как нагая женщина, идущая по лесу, то

как женщина в белом сарафане или в печатном сарафане с пестрядинными

нарукавниками, ростом с лесом вровень» (Арх.).

В одном из рассказов она живет с мужем – лешим Иваном, который приезжает под видом

генерала, в черной шубе, с красным кушаком (Арх.) [Померанцева, 1975] В поверьях

Русского Севера и северо-запада России лешачиха может быть дряхлой высокой старухой,

«оборванной женкой»,

В значительной части поверий (особенно севера и северо-востока России) лешачиха чаще

всего неприглядна, «необрядна».

В облике лешачихи проглядывают и черты русалки, лесного и водяного духа, и черты

проклятой, сгинувшей в лесу девушки, покойницы, которые в ряде районов России могут

именоваться лешачихами. Сходство лешачихи с русалкой, удельницей, вольной старухой

(«хозяйкой» тундры северных поверий) позволяет предположить, что она может быть и

вполне «самостоятельным» лесным духом в обличье женщины, порою соотносимым с

«женой лешего».

«Занятия» лешачихи подробно не описаны. Она хозяйствует в доме лешего; по поверьям

северных и северо-западных районов России, помогает пасти скот, но может и «увести»

коров.

Во многих рассказах о ней лешачиха лишь ненадолго появляется перед глазами

изумленного и напутанного человека (например, в облике огромной женщины с корзиной

морошки в руке) (Арх.) и тут же исчезает.

На Пинеге считали, что «лесачихи очень опасны для живущих в лесных избушках. Под

видом жен они посещают дроворубов, и тогда «в них начинает сменяться кровь»«. Они

чахнут, тоскуют и скоро умирают. Избавиться от лесачихи можно было, надев на нее

крест и отстегав рябиновой вицей. По записанному на Пинеге рассказу, когда молодой

охотник догадывается, что к нему приходит не жена, а лесачиха, он бьет ее вицей.

Лесачиха исчезает, а в руках у парня оказывается его собака.

ЛЕШИЙ (ДЯДЯ ЛЕШИЙ), ЛЕШИЙ ЦАРЬ, ЛЕСАК, ЛЕСНИК, ЛЕСНОЙ, ЛЕСНОЙ

ДЕДУШКА (ДЕДУШКО), ЛЕСНОЙ ДЯДЯ, ЛЕСНОЙ ХЕРУВИМ, ЛЕСНОЙ ХОЗЯИН,

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ, ЛЕСОВИК, ЛЕСОВОЙ, ЛЕСОВОЙ ДЕДУШКА, ЛЕСОВОЙ ХОЗЯИН,

ЛЕШАК, ЛЕШОЙ – лесной дух, «хозяин» леса. «Лесовик, или дедушко лесной, сивый

весь, и борода сивая, и балахон носит, высокий, ен скотину убирает, да кормит травой и

народ блудит» (Новг.); «Лесной водит, идет человек по дороге, идет и не знает где»

(Арх.); «Понеси тебя лесной!» (Свердл.); «Лесной тоже своей площадью заведует»

(Онеж.); «Глянул я в окно, да так и обмер от ужаса. Идет артель лесных, все в шляпах, а

ростом выше избы» (Олон.); «Подумал да отдал его дедушку лесовому в науку» [из

сказки] (Новг.); «Около нашей деревни находился густой лес. Сказывали, что там Авдотья

видела самого лешака» (Краснояр.); «Где тебя леший водит!» (Ирк.); «Жила у нас старуха,

бабкой славилась. А у лешого дитя народилось. Он ту старуху и скрал» (Арх.); «Задумал

мужик сам собой посмотреть на лешего, да и был таков» [Сахаров, 1849].

Образ лесного духа, лешего многогранен и сложен. В России отмечено более полусотни

имен лесовика, которые характеризуют различные особенности его облика и занятий.

Леший, главный в лесу, властелин – лесной хозяин (Волог.); царь лесной (Новг., Олон.,

Костр.); он – старший и меж лесными обитателями, и меж людьми, то есть «большак»

(Новг., Олон.); «дедушка» (Новг.); «дедюшка» (Вятск.); «другая половина» (Олон.); «сам»

(Яросл.).

Леший – вольный и необузданный обитатель лесов, иногда так и именуется: «вольный»,

«дедко вольный» (Новг., Волог.); «дикарь, дикий, диконький» (Вятск., Пенз.); «шат,

шатун» (Ю. Сиб.). Лесной хозяин, по поверьям, может быть очень высок, его называют

«дядя большой», «долгий дядюшка» (Вятск.); он «волосатик», оброс длинными волосами;

«гаркун», то есть любит кричать; леший – «блуд», «водило», сбивает людей с дороги, но

он и «пастух», «полесовик», то есть владыка зверей, покровитель охотников и пастухов и

т.п.

Как и многие другие духи, лесной хозяин чаще невидим, а лишь слышен. Невидимый

леший ведет себя очень шумно: он свищет, щелкает, кричит на разные голоса, визжит,

дразнится, хлопает в ладоши, сродни эху и шумящему под ветром лесу.

Людям леший показывается чаще, чем водяной или домовой, но описания его

разноречивы: лесной хозяин многолик, в одном из обращений к нему лесного духа просят

появиться «не серым волком, не черным вороном, не елью», но человеком (Арх.).

По поверьям Орловщины, леший пучеглаз, у него длинные волосы и зеленая борода; он

может быть огромен, выше дерева, и такой толщины, «что девки вокруг него хоть

хороводы води» (Смол.). Леший «ростом равен с лесом» (Арх., Олон, Новг., Вятск., В.

Сиб., Сургут.), он «хозяин елей» (Арх.), но при этом, по общераспространенным

представлениям, леший свободно меняет рост: от размеров малой травинки и гриба до

самого высокого дерева в лесу, нередко изменяясь «в обратной перспективе» (издали он

велик, вблизи – мал) (Орл.). Леший любит шутить, оборачиваясь сосной [Ушаков, 1896].

Зеленоволосый лесной хозяин словно бы «сливается» с деревьями, он не только дух

растительности, но олицетворение леса; леший «оброс мхом», «весь в пятнах», а «сопит –

как лес шумит» (Новг.). Лесовик может не только «показаться елью», но «разлечься

белым мхом» (Арх.).

Леший становится пнем и кочкой (Арх.), он может превращаться в птицу и зверя, а точнее

– быть птицей и зверем, издревле одушевляемыми и боготворимыми обитателями и

владетелями леса. Лесной хозяин оборачивается медведем (Вятск.); тетеревом (Тульск.);

диким козлом, жеребцом (В. Сиб.); он появляется в облике зайца (Орл., Сургут.), но

может быть собакой (Арх., Тульск., Сургут.) и даже теленком (Арх.), поросенком,

петухом (Орл.) и кошкой (Тульск.).

Нередко __________леший представляется мохнатым, его облик соединяет черты зверя и человека

или напоминает облик нечистого духа, черта (с небольшими рогами, крыльями, хвостом).

Одно из наиболее распространенных обличий лешего – стремительно летящий по ветру

конь (или всадник, кучер, погоняющий резвых лошадей). Порой «лошадиный» облик

лесного духа не вполне осознается, а лишь подразумевается; говорят, что леший «ржет и

обходит человека» (Нижегор.) или, ударив себя погонялкой, просит стать себе же «на

запятки» (Волог.). Кстати, увидеть лешего, по поверьям, можно именно через уши лошади

(Волог., Сургут.), а также через хомут или через хомут и три бороны (Тульск.).

Леший-конь не столько лесной, сколько стихийный дух: в облике летящих коней и

всадников традиционно представляли стихийные явления, вихри, бури (см. ВЕТЕР,

ВИХРЬ). По поверьям, особенно северных, лесных районов России, леший может

принимать облик сильного ветра, вихря; он «приходит бурей и облаком» (Арх.). «Ветер –

леший с крыльями», – считали в Тульской губернии. В вятской сказке леший говорит о

своей смерти: «Ветер дунет – и ничего не будет».

Нередко леший персонифицирует и стихии, и лес: он огромен, «с глазами как звезды»,

ходит с ветром (и по направлению ветра можно узнать, куда идет леший); он не оставляет

следов, бурлит водой в реке, шумит лесом, свищет, кричит разными голосами, то есть как

бы заполняет собой весь мир.

Часто леший показывается человеком, но и в людском обличье он может выглядеть по-

разному; он степенен или, напротив, «носится по лесам как угорелый», «едва соследимо».

Обычно лесной хозяин – старик или человек огромного (или большого) роста, в белом

одеянии (балахоне, зипуне) (облик, объединяющий в себе представления о лешем –

патриархе, предке – и о лешем – «лесе») (Арх., Олоп., Новг., Вятск., В. Сиб., Сургут.).

Леший может быть и маленьким человечком (В. Саб., Олон.). Его представляли и рыжим,

в остроконечной шапке (Олон.).

В поверьях ряда районов России облик лешего сливается с обликами проклятых или

«диких» людей: такой лесной обитатель наг и оброс длинными волосами (Сарат.), он «на

дереве сидит. Старый, старый, как человек. Бородища длинная, голый, вот как есть

человек, а руки-то волосатые, мохнатые» (Орл.) (см. ДИКИЙ).

Нередко леший появляется в обличье крестьянина (зажиточного или, напротив, бедного).

Он может быть одет в серый кафтан (Мурм., Олон.), с красным кушаком (Волог., Яросл.,

В. Сиб.) или вовсе без пояса (Новг.); глаза его зеленого цвета (Яросл.) или горят, как угли

(Волог., Яросл.).

Лешего представляют и остроголовым, без правого уха, без бровей и ресниц (Том.) и,

напротив, с кустистыми бровями (Орл.). Некоторые из олонецких крестьян полагали, что

у него синяя кровь. Короче говоря, и в человеческом обличье лесного духа всегда

присутствуют «нечеловеческие» черты.

Кроме того, по общераспространенным поверьям, леший обычно застегнут «наоборот»

(по-женски, левая пола поверх правой), а иногда у него перепутана и обувь или

подоткнута правая пола одежды (Мурм.). Отличает лесного хозяина и особенно зычный

голос, а также любовь к повторению («эхом») последних слов собеседника. Леший любит

свистеть, хохотать, хлопать в ладоши, петь. По этим приметам всегда можно распознать

лешего, который способен принять облик любого человека – родственника, знакомого, а

также старика-странника, священника, солдата в полной амуниции, атамана, генерала

(Мурм., Арх., Олон., Вятск., Перм.).

Лешего представляют и семейным, и одиноким. По ряду поверий, у него есть жена

лешевица, лешачиха («косматка»), которая «некрасива и необрядна» (Мурм., Арх.).

(Однако лесной дух в женском обличье может быть и совершенно самостоятельным, не

связанным с семейством лешего) (см. ЛЕШАЧИХА, ЛЕСНАЯ ДЕВКА). Полагают, что

леший часто женится на «отсуленных» ему, проклятых девушках, женщинах, а в рассказе,

записанном в Олонецкой губернии, даже приезжает сватать понравившуюся ему девицу:

«Так славно одет был: козловые сапоги, красная рубаха, тулуп и все, как есть – настоящий

купец или приказчик какой из Питера. Развернул бумажник – денег гибель, деревню

покрыть можно. При нем также брат, мать и вся, значит, церемония свадебная. Ударили

по рукам. Ничего, говорит, мне вашего не надо, девку одну надо... (просватанная девушка

исчезает, и лишь через шесть недель, ночью, приходит на минуту, чтобы отдать отцу свой

крест; рассказывает, что жить ей хорошо, «только молиться нельзя»). Женятся лешие

очень шумно. «Поезд их всегда сопровождается сильным ветром и вихрем. Если поезд

проезжает через деревню, то на многих домах сносит крыши, разметывает овины и клади,

а в лесах – ломает сотни дерев» (Вятск.).

Дети лешего – это и проклятые, унесенные и уведенные им крестьянские дети, и дети,

рожденные в браке с проклятой, лешачихой. Сюжет о деревенской бабе-повитухе,

принимающей по настоянию лешего роды у его жены, – один из самых популярных среди

русских крестьян.

Ребенок лешего (которым он нередко стремится подменить обычное дитя) (см. ОБМЕН)

или уродлив (криклив, «голова с пивной котел»), или незначительно отличается от прочих

лесных духов. В Вятской губернии считали, что «плодом от сожития лешего с унесенной

им девушкой бывает тоже леший, но не столько злой, как тот, который происходит от

лешачихи. Людская кровь-де в том стоит за себя. Леший, родившийся от девушки,

пожалуй, рад бы делать и добро людям, но другие лешие при разделе лесов всегда

стараются отмежевать ему такой участок, от которого верст на тысячу во все стороны нет

никакого жилья».

На Новгородчине и Вологодчине полагали, что «леший не суетлив, не вертопрашек;

любит семейную жизнь, а потому его часто видят в кругу своей, то есть дешевой, семьи.

Один мужик деревни Заозерья Уломской волости поехал в лес за дровами и видит – на пне

сидит леший со своею старухой и едят кашу. Мужик им поклонился, и они ему. Мужик

догадался, что это лешие, и сотворил Иисусову молитву. Духи исчезли. Другой видел их

целую большую семью, состоящую из стариков, взрослых и ребятишек».

Тем не менее семья лешего в поверьях не всегда выглядит столь благообразно, скорее

наоборот. В повествовании из Мурманской области проклятая девочка оказывается в избе

лешего, где полно таких же проклятых, одетых в рвань ребятишек и среди них –

неопрятная, в лохмотьях хозяйка избы.

По-разному называется и описывается и место жительства лешего: от огромного дома,

дворца в лесу до маленькой избушки. На севере России лесной дух – исконный хозяин и

обитатель охотничьих избушек, куда он пускает или не пускает на ночлег людей. По

сведениям из Вологодской губернии, леший живет в избе, покрытой кожами. Иногда

(подобно бабе-яге) он обитает в «избушке на курячьей голяшке» (Вятск.), в избе,

«украшенной» различными частями человеческого тела (она «подперта ногой» и т.п.)

(Волог.).

Лешие могут поселиться и просто в болоте, возле угольных ям (Новг.), в ущелье (Арх.), в

лесной чаще (куда никто, кроме них, не в состоянии проникнуть) (Новг.). Обитают они и

под землей, куда «проваливаются» в Воздвиженье, 27 сентября, и где проводят всю зиму.

В Вятской губернии полагали, что у леших есть дома, но они «своего дома не держатся,

разгуливают где им вздумается».

Нередко в одном и том же районе России уживаются достаточно противоречивые понятия

о том, как живут «лесные хозяева». Одни жители Тульской губернии уверяли, что леший

ничего не имеет, живет без пищи, довольствуется тем, что смущает людей, но женат

(иначе лешие давно бы перевелись); другие считали, что лешие обитают в лесах с женами,

детьми, отцами, матерями. У каждой семьи особое жилище. Охраняют их собаки. Лешие

держат скот. Повинуются они старшему атаману.

По общераспространенным представлениям, в каждом лесу – свой лесной дух. Леших в

лесах может быть великое множество, от самых маленьких до старшего лесовика –

великана. Среди них есть главный – лес, лес праведный (Олон.), лесной царь (Олон.,

Костр.) или атаман (Тульск., Вятск.).

По поверьям Олонецкой губернии, лесной царь «со своей женой – лесной царицей –

правит в своем царстве, и ему повинуются все остальные лесные духи – лесовики,

боровики и моховики...».

Обычно «старший лесовик» («лес честной – царь лесной») предстает величественным

стариком – патриархом или высоким человеком в белых одеждах. Он справедлив и

«праведен», без причины не тронет человека (Олон.); у него белая борода, высокий

колпак, кнут, пощелкивая которым он может гнать стадо волков (Смол.). (Некоторые

черты в облике такого лесного царя перекликаются с соответствующими же чертами в

облике св. Егория, «волчьего пастыря» и покровителя пастухов, охотников) (см. БЕЛЫЙ

ДЕДУШКА). Подчиненные старшему лесовику лесные духи не столь благообразны, и их

отношение к человеку двойственно.

Излюбленное время лесовиков – прежде всего, сумерки, ночь. Но в полумраке лесной

чащобы, на дорогах и тропинках они появляются и утром, и днем. По

общераспространенным представлениям, в лесах, болотах пролегают невидимые «дороги

лешего», попасть на которые очень опасно: лесной хозяин может «отбросить»

попавшегося ему на пути человека, покалечить его или увести за собой, сгубить.

«Распорядок жизни» леших связан и со сменой времен года, и с крестьянским календарем;

с первыми морозами лесовики «проваливаются» сквозь землю, а весной «выскакивают из

земли» [Никифоровский, 1875]. Как и многие другие духи, лешие празднуют весну,

особенно Пасху: на Пасху им можно поднести «христовские яички» (которые очень любят

лесные хозяева) или даже похристосоваться с ними.

Отмечен в «календаре леших» и канун Иванова дня (6 июля): по Поверьям, в это время

лесного хозяина можно увидеть и заключить с ним договор. Праздником для лесных

владетелей – является и 2 августа (Ильин день), когда «открываются» волчьи норы, а

звери и гады «бродят на свободе». 4 сентября, в день Агафона-огуменника, лешие выходят

из леса и бегают по селам, деревням, стремясь проникнуть на гумна, раскидать снопы,

«потешиться над соломой» [хозяева стерегут свои гумна в тулупах навыворот, с

обмотанными полотенцами головами и кочергами в руках] [Сахаров, 1849].

Один из самых больших праздников для лесных духов – 27 сентября, Воздвиженье (до

недавнего времени крестьяне избегали ходить 27 сентября в лес, опасаясь попасть на

сборище змей, зверей и лесовиков). «Отгуляв» в Воздвиженье, лешие уходят на покой,

под землю. Крестьяне некоторых губерний считали последним праздником леших не

Воздвиженье, а Ерофеев день (17 октября), когда лесные хозяева «в полянах вырывают

землю на семь пядей, загоняют зверей по норам, а сами проваливаются сквозь землю,

откуда и появляются затем весною» [Сахаров, 1849].

Тем не менее, по столь же распространенным представлениям, леший может обитать в

лесу и весь год, в том числе зимой, поздней осенью.

Образ лешего, лесного хозяина – один из центральных в поверьях русских крестьян, он

многопланов и складывался на протяжении столетий (само же привычное нам название

лесного владетеля – леший – упоминается в историко-литературных памятниках лишь

начиная с XVII в.). Образ лешего впитал в себя и черты стихийного духа

(олицетворяющего не столько ветер, сколько шумящий под ветром лес), и черты божества

– зверя, птицы, растения, «хозяина» определенной территории и обитающих на ней

зверей, одновременно и предка-покровителя живущих среди лесных просторов людей.

Леший – существо могущественное, вездесущее, обладающее властью не только над

лесом, но и над многими важнейшими сторонами человеческого бытия. Не случайно

образ лешего, по мнению некоторых исследователей, соотносим и с образом Волоса

(Велеса) и с образами св. Георгия, св. Николая, властвующих и над растительностью,

водой, плодородием, и над зверями, и над судьбой человека.

Наиболее ярко в русских поверьях XIX-XX вв. проявились представления о лешем-

стихии, лешем-судьбе и представления о лешем – «хозяине» зверей, покровителе пастухов

и охотников.

Леший – стихийный дух – производит ветер, вихрь, бури. В Вологодской губернии

действиям лешего приписывали вихрь, прошедший узкой полосой, а в Архангельской

губернии череду вырванных с корнем деревьев считали следом свадьбы лешего с

лешухой.

Леший-вихрь – это нередко и воплощение судьбы человека. Леший «подхватывает

вихрем» и уносит с собой проклятых (см. ВИХРЬ, ПРОКЛЯТЫЕ). Порой он уносит (под

видом кучера на тройке, всадника) и припозднившихся путников, особенно пьяниц,

мгновенно пролетая с ними огромные расстояния (например, от северной деревни до

Казани, оттуда – до Москвы и обратно). Если леший хочет просто «пошутить», то

возвращает унесенных: в рассказе, записанном на Вологодчине, замороченный лесным

духом путник в конце концов оказывается на вершине дерева с шишкой в руке.

Леший «водит», сбивает с пути людей, пугает их шумом, хохотом, свистом, может даже

защекотать или загрызть.

Достаточно часто леший «водит» не в наказание за какую-либо оплошность, неправильное

поведение в лесу, а без причины, «просто так» (см. БЛУД, ВОДИЛО).

Кознями лешего крестьяне объясняли непонятные, трагические происшествия: в тех

случаях, когда человек без видимой причины долго блуждал или исчезал в лесу, говорили,

что его «обошел» лесовик, что он попал «на дорогу лешего», которая и увела его прочь с

человеческих путей, сгубила.

Проклятых и заблудившихся, не сумевших найти дорогу домой или не «отведенных», не

спасенных родными лесной хозяин забирает себе «в присягу».

Избавиться от морочащего людей лесного духа можно было посредством молитвы или,

напротив, матерной брани; рассмешив лешего; крикнув «овечья морда, овечья шерсть»;

перевернув, перетряхнув одежду на левую сторону, переобувшись. По поверьям, леший

страшился также соли и огня, очищенной от коры липовой палочки (лутошки) или

рябиновой палочки, которую не мог перешагнуть. Напугать или убить лешего можно

было, выстрелив в него медной пуговицей. Пропавших «отводили» с помощью молебнов,

нередко обращались к колдунам, относили лесному духу дары. В Архангельской

губернии, надеясь возвратить уведенных, лешему предназначали зерно, серебро, кусок

шелка. Все это бросали, стоя спиной, «через себя», чтобы, не дай Бог, не увидеть лешего,

приходящего за ними «бурей и облаком».

Опасаясь быть «уведенными» лесным хозяином, крестьяне старались соблюдать

определенные правила (избегали произносить проклятья, особенно «Веди, леший!»,

входили в лес, благословясь, испросив разрешения у лесовика, старались не шуметь, не

оставаться в лесу в сумерки и т.д.) Но поскольку и «след лешего», и «недобрая минута», в

которую могло «увести», представлялись в принципе невидимыми и невычислимыми, то

лес всегда таил в себе множество непредсказуемых опасностей и случайностей, облик

которых нередко принимали лесные духи.

Проклятые и «уведенные», заблудившиеся люди поступают на попечение лешего. Пока их

участь не определена окончательно, они кружат с лешим-вихрем, а затем могут

поселиться в его избе (большом доме в лесу) (см. ПРОКЛЯТЫЕ). Отсюда лесной хозяин

посылает их в деревни добывать неблагословленную еду, а также раздувать пожары.

(Пожар, огонь, по поверьям, также находятся в ведении лешего – стихийного духа. В

рассказе из Вологодской губернии во время сильного лесного пожара крестьянин вдруг

замечает лешего, старательно раздувающего огонь.)

Кроме проклятых и потерявшихся в лесу людей, в подчинении у лесного духа находятся

также самоубийцы (см. ПОКОЙНИКИ, ВИХРЬ) и похищенные лешим (то есть неведомо

как погибшие) дети. Таким образом, лес, издревле почитавшийся обителью мертвых

(которых иногда и хоронили в лесной чаще), остается местом пребывания умерших

неестественной смертью и в поверьях XIX–XX вв. Все эти покойники, по мнению

крестьян, могут сами стать лесными духами, лешими; представления о лешем-стихии

объединены здесь с представлениями о лешем – старшем покойнике, «лесном патриархе»,

предке, от которого могут зависеть жизнь и смерть человека. В Олонецкой губернии

«уводящих» детей лесовиков называли «лесные старики», «лесные отцы».

Среди русских крестьян XIX-XX вв. популярны рассказы о том, как лесной хозяин не

просто забирает к себе проклятую девушку, но и заботливо растит ее, выдавая затем

замуж и возвращая людям. Возможно, что в подобных повествованиях отразились

воспоминания о некогда бытовавшем обычае временной изоляции подростков,

подготавливаемых к переходу в иную возрастную группу и вступлению в брак (см.

ЛЕСНАЯ ДЕВКА). Так или иначе, но лесовик и в этих рассказах выступает как

умудренный особыми знаниями «хозяин» и леса, и человеческой судьбы.

Не случайно поэтому, что леший, по поверьям крестьян многих районов России, ведает

будущее, наделен даром пророчества. «Мужик Кузьмин рассказывал мне и божился, –

сообщает П.С. Ефименко из Архангельской губернии, – что выходит каждый год в лес на

Святки, а он [леший] выйдет и спрашивает: «Что тебе надо?» А Кузьмин начинает

расспрашивать: «Каков год? Каков хлеб? Будет ли солдатчина? Будет ли в море рыба?»

Леший говорит – будет или нет; так до трех раз. За третьим разом леший захохочет и,

сказавши: «Ах, дурак, все одно слово помнит!» (то есть все спрашивает об одном) – уйдет

в лес» [Ефименко, 1864]. Лесной дух может помогать и в святочных гаданиях.

В Новгородской губернии считали, что если в четверг Пасхальной недели сесть в лесу на

старую березу и громко три раза крикнуть: «Царь лесовой, всем зверям батько, явись

сюда!» – то леший явится и скажет будущее.

Крестьяне верили, что леший может научить ворожить побывавших у него людей. В

Олонецкой губернии полагали, что лесовик «и вся его стихийная братия» являются

человеку исключительно перед бедой. По рассказам крестьян других районов России,

нередко погибают и случайно встретившиеся с лесным хозяином люди.

Однако это лишь одна из граней образа многоликого лесного духа. Предсказать действия

лешего-судьбы, договориться с ним действительно трудно, но в целом он не столько

грозен, сколько «причудлив» и даже «любит тех, кто пожелает ему добра» (Новг.). Леший,

невидимое и видимое бытие которого (как и сам лес) издревле сопутствовало жизни

крестьян, наделен в поверьях многими человеческими чертами, даже слабостями. Он

похож на людей, участвует в жизни крестьянской общины. С ним можно познакомиться,

расположить его к себе.

Лесные хозяева под предводительством своего атамана любят забавляться, подвешиваясь

на деревьях (Тульск.); они не прочь выпить и посещают «царевы кабаки» (Самар., Олон,);

лесовики играют в карты «на зверей». (В 1852 году, по рассказам крестьян, сибирские

лешие проиграли русским и гнали проигрыш (лесных зверей) через Тобольск на

Уральские горы.) У леших есть солдатчина, они воюют между собой и с водяными.

Лесные хозяева нередко появляются и в деревнях. Они пытаются соблазнять девушек,

женщин. В Новгородской губернии записан рассказ о крестьянке, неосторожно

пожелавшей видеть на месте пьяного мужа лешего. После этого лесной хозяин начинает

каждый вечер ходить к ней через трубу. Измученная женщина избавляется от лесовика

лишь с помощью святого угодника. Лешие подменяют своими и похищают оставленных

без присмотра крестьянских детей, но, по повествованию из Мурманской области, лесной

хозяин в благодарность за уважительное отношение возвращает матери забытого на

сенокосе младенца и становится ее «кумом», помогает пасти коров.

В рассказе из Вятской губернии леший изводит крестьянина, настойчиво посещая его дом.

В материалах из Новгородской губернии лесной дух крадет в деревне гвозди на постройку

своей избы, дразнит и пугает крестьянок, появляясь на деревенской ограде. По поверьям,

лесовик любит музыку и может попросить человека обучить его игре на гармони.

Появляющийся в деревне леший не только проказит, вредит или дразнится, но и следит за

соблюдением важнейших правил поведения, например, наказывает за работу в праздники,

посылает своих «подручных-проклятых» похищать еду, оставленную нерадивыми

хозяйками без благословения.

Иногда лесной хозяин даже участвует в полевых работах, В Вятской губернии записан

рассказ, напоминающий известную сказку о крестьянине и медведе: леший помогает

поселянину вспахать поле (таскает на себе плуг) – в награду за «вершки» урожая (т. е. за

ботву выращенной репы).

Есть рассказы и о лешем, нанимающем человека к себе на службу (например, шить

сапоги) (Вятск.).

Лесовик ценит доброе отношение. Когда проходящий по лесу человек снимает с дерева

подвешенного на нем лешего, то лесной хозяин в благодарность помогает ему разбогатеть

(Волог.). В Вятской губернии бытует сюжет о портном, попавшем в солдаты и сбежавшем

со службы; герой видит в лесу водяных, дерущихся с лешими. Он выручает леших, сказав

им «Бог помочь», за что лесовик, приняв облик генерала, отправляет его в отставку и

относит домой «на крошках».

Лесной хозяин может и пригласить, повести к себе в гости; иногда он «шутит» со своими

гостями, но иногда обходится с ними «по чести». В один из праздников мужик,

пожелавший «погостить у лешова», встречает на дороге старичка, который приводит его в

дом-особняк: «Пришли, смотрит мужик – на столе всего-то понаставлено: и пива, и вина,

и пирогов-то всяких. Посадили мужика за стол, угощают. Мужик выпил рюмку, а сам

думает: «К лешему, к лешему я попал, наверное, – надо выбираться». И говорит хозяину:

«Спасибо, дедушко, на угощении, – всем доволен, только ты уж, пожалуйста, проводи

меня на дорогу: надо домой идти, боюсь, не заблудиться бы». – «Ладно, пойдем». Идут

они тихонечко, и мужик все думает: «Эх! Заведет меня леший куда-нибудь, а делать

нечего, пошел, дак иди». Вдруг старик и говорит: «Теперь, дядя, не заблудишься». И не

стало старика. Мужик смотрит, а он у самого своего дома стоит на крыльце» (Волог.).

Лесной дух вездесущ, разнолик, но наиболее важной для крестьян остается его роль

«хозяина леса и зверей», от которого особенно зависит удача охотников, благополучие

пастухов.

Лесной хозяин следит за поведением людей в своих владениях; он не переносит шума,

ночной работы в лесу, да и вообще «не любит, когда часто поминают его из пустого или

ругаются им. Вреда большого за это он никому не сделает, зато досыта напугает» (Вятск.),

Леший охраняет лес от ворующих его (Тульск.); раскалывает поленницы нарубленных в

лесу дров (Новг.). Особенно опасен лесовик вечером, ночью; оставаясь на ночь в лесу,

нужно просить благословения у лесного хозяина (Олон.). Человек, собирающийся

переночевать в лесной избушке, также непременно должен обратиться к ее «хозяевам» –

лешему и лешачихе с почтительными словами, например: «Большачок и большушка,

благословите ночевать и постоять раба Божия < имя >!» (Олон.). Если же не сделать этого

и затопить печь не благословясь, в избу «налезут» нечистые духи.

Неугодных ему людей леший не только пугает и уводит; он может вызывать тяжелую,

порой смертельную болезнь. Откупиться от лесовика, смягчить его гнев можно

подношениями, оставляемыми на пне, на лесном перекрестке. Крестьяне многих районов

России считали, что в подарок лешему нужно обязательно положить яйцо. Если

олонецкий крестьянин знал, что захворал в лесу, он должен был взять яйцо в левую руку

и, встав на перекрестке, произнести: «Кто этому месту житель, кто настоятель, кто

содержавец, тот дар возьмите, а меня простите во всех грехах и всех винах, сделайте

здраву и здорову, чтобы никакое место не шумело, не болело» (яйцо оставляли на

перекрестке) (Олон.).

Подчиненными лесовику, лесному царю считались звери и птицы, особенно медведи,

волки: «Медведь у лешего любимый зверь. Леший, всегдашний охотник до вина, никогда

почти не выпьет ни одного ведра, не попотчевав зауряд и медведя. Леший никого, кроме

медведя, не берет в услужение себе. Подкутивший леший любит соснуть часок-другой, и

медведь в это время ходит около него дозором <... > Леший угощает медведя вином, а

медведь лешего – медом» (Вятск.). По поверьям Смоленщины, волки находятся под

властью честного леса или лесного царя (иногда в облике белого волка) и св. Егория.

Чтобы расположить к себе лесных обитателей, в лесу оставляли специально

предназначенную им на съедение овечку.

Согласно общераспространенным представлениям, леший, «хозяин» зверей, обладает

способностью и губить домашнюю скотину, напускать на нее медведей, волков, и

охранять стадо по договору с крестьянами. Леший, лешачиха могут и похитить, увести

скот, и, при правильном обращении с ними, помочь его отыскать.

Обычно когда стадо первый раз по весне выходило в поле, то его поручали невидимому

надзору св. Егория, но при этом пастух нередко заключал (или «подновлял») договор с

лесным хозяином, лешим. Хороший пастух, по понятиям крестьян, должен был знать

условия заключения и соблюдения такого соглашения (включавшего относ, жертву

лесному духу). Знающиеся с нечистыми духами пастухи во многих районах России

почитались колдунами. На Терском Берегу Белого моря местные жители еще недавно

вспоминали о пастухах-поморах, «сильных» колдунах, которые сумели «закрыть» их скот,

сделать его невидимым для зверей.

На севере России верили, что леший, заключивший договор с пастухом, охраняет стадо в

течение лета. За это он получает молоко. «Для того чтобы скрепить этот договор, пастух

произносит заговор и бросает в лес замок, запертый на ключ; леший поднимает замок и

отпирает или запирает его, в зависимости от желания пастуха. При этом считается, что

скот ходит только тогда, когда замок отперт...» [Зеленин, 1991].

Помогая пастуху, лесной хозяин может наделить его волшебными предметами. В рассказе

из Олонецкой губернии мальчик-пастух плохо справляется со стадом. Появляясь под

видом старика, лесовик забирает у мальчугана крест и пояс, что-то делает с ними и

возвращает обратно: крест велит не носить, а пояс – связывать или распускать (в

зависимости от того, когда нужно собрать или выпустить коров). Благодаря помощи

лешего, мальчик становится хорошим пастухом.

По другим рассказам, лесовик наделяет пастухов помощниками, которые, согласно

договору пастуха с лесным хозяином, все лето незримо пасут за него скот. В

повествовании из Новогородской губернии это делает «кривой вражонок». По рассказу,

записанному на Вологодчине, «леший-пастух» избирается из числа нечистых на Ильин

день, 2 августа; «Леший – помощник пастуха – похваляется: «А у меня столько трудов

вышло. Я всю вселенну обежал!»« (Арх.) [Померанцева, 1975].

Пасти скот может и лешачиха («оборванная жонка» или высокая, дряхлая старуха). Если

человек, заключивший с лесными духами договор, нарушает хотя бы одно из его условий

(например, не пытаться увидеть пастухов-лесовиков), то невидимые помощники

исчезают, а разгневавшись, напускают на стадо зверей или уводят коров.

Потерявшихся, «уведенных» животных также возвращали с помощью жертв, относов

лесным духам. На Пинеге при пропаже коров увязывали в платок пшеничную шаньгу и

горшочек каши и в полночь оставляли на росстани [на перекрестке]. Считалось, что если

горшочек исчезнет, то лесовики возвратят коров. «Чтобы вернуть коров, угнанных лешим,

раньше суеверные люди через головы скота бросали хлеб, тем самым стараясь войти

«дедушке в милость»« (Новг.) [Померанцева, 1975]. В Олонецкой губернии лесовику

предназначали краюшку хлеба, щепотку чая, кусочки сахара, оставляя их на дереве.

Нередко при отыскании скота обращались к колдунам, которые, в свою очередь,

сносились с лесными духами. В повествовании, записанном на Печоре, колдун,

знающийся с лешим, «за бутылку» отыскивает пропавших животных: выпьет и идет

глухим лесом, «без всякого следа»; свистнет – и появляется потерявшаяся лошадь.

Завести добрые отношения с лесным хозяином старались и охотники, также подносившие

ему дары (чаще всего – блины, «христовские» (пасхальные) яички). Дружный с охотником

лесовик мог выгнать зверя под выстрел охотника, направить его руку, сделать метким

стрелком.

Порою леший сам начинает помогать соблюдающему все правила поведения в лесу или

расположившему его к себе человеку. В рассказе из Архангельской области (Пинега)

охотник жалеет, не убивает «медведицу с медвежатами, волчицу с.волчатами, зайчиху с

зайчатами»: «И пошел дальше, да и заблудился. Блуждал, блуждал, до болота дошел.

Совсем деться некуда. Туг вдруг леший пришел. «Ты, – говорит, – мое стадо пожалел, а я,

– говорит, – тебя пожалею», Взял его на спину и понес. Несет, несет, аж в зубах свистит,

Стали уж деревни. «Ну, – леший говорит, – свой дом узнай». Тот и уцепился за трубу. Да

и проснулся на печке, за горшок с кашей держится».

Лесной хозяин доброжелателен и нейтрален по отношению к тем, кто помнит о нем и

старается почтить; разгневавшись, леший выгоняет охотников с солонцов (В. Сиб.),

заводит в лесные чащобы (Олон.), «выбрасывает» из лесных избушек (Мурм., Олон.).

Нередко лесовик, как и другие духи, «озорничает бессмысленно и зло», вредит без

видимых причин или губит охотящихся в пределах его владений. В северных районах

России популярен сюжет о ненасытном лешем-людоеде, поедающем охотников, которые

останавливаются на ночлег в лесной избушке (он съедает сначала ужин охотников, а затем

собак и самих охотников).

В рассказе, записанном на Пинеге, охотник случайно ранит лешего-зверя. Он

догадывается о том, что нанес рану не обычному животному, и принимает меры

предосторожности: одевает в кафтан и шапку березовый чурбан, укладывая его на свое

место. Ночью появляется лесовик с огромной дубиной и с размаху бьет по пню, считая,

что разделался с обидчиком. Подобные сюжеты в различных вариантах популярны среди

крестьян и охотников-промысловиков, особенно севера России. В них отразились

представления о необходимости искупительных жертв «хозяину зверей» за наносимый его

владениям урон. И хотя в рассказе, записанном на Вологодчине, тяжбу охотника и лешего

разбирает даже «суд леших», образ неумолимого лешего-людоеда сходен скорее с

образом лешего – стихийного духа, вольного и необузданного обитателя лесов, поступки

которого не всегда предсказуемы, объяснимы.

По некоторым поверьям, человек мог заключить и особый договор с лесным хозяином,

отрекшись от Бога и близких (в частности, сняв крест, «заделав св. Дары в березу» и

выстрелив в них через левое плечо) (Тульск.). Решившийся на это становился «сильным»

колдуном. Крестьяне Архангельской губернии верили, что если в ночь перед Ивановым

днем идти в лес, срубить осину вершиной на восток и, стоя на пне (глядя меж ног на

восток), произнести: «Дядя леший, покажись не серым волком, не черным вороном, не

елью жаровою: покажись таким, каков я!», то появится леший в образе мужика. В обмен

на душу человека он заключит с ним договор, обязуясь помогать, запретив, однако, об

этом рассказывать.

Жители Сургутского края считали, что увидеть лешего (если он путает в дороге лошадей)

можно, посмотрев вперед «сквозь дугу, меж ушей лошади, и тогда леший примет свой

настоящий вид: страшного, огромного, выше леса человека в белом одеянии» (от молитвы

леший удалится «с шумом и грохотом»).

Образ лешего в поверьях так же разнообразен, как лес, окружавший крестьянина с

рождения до смерти. Многоликий лесной хозяин, вызывающий к себе двойственное

отношение, в поверьях большинства районов России все же не представляется

злокозненным существом, противным Богу и людям. Как и лес, он неизбежный и

необходимый участник бытия крестьян; леший небезопасен, но в чем-то и привычен.

Благодаря вере в «живой» лес, лесных духов таинственные лесные пространства

оказываются приближенными к человеку, а человек, растения, звери, птицы нередко

становятся не противниками, а родственниками, соседями, союзниками__________.

ЛИЗУН, ЛИЗУНКО – дух, обитающий за печкой или в подполье дома; домовой.

«Ребятишек раньше пугали, чтоб молчали: «Ой, лизун выйдет из подполья!»« (Волог.);

«Уж тя лизун съест!» (Яросл.).

Лизун – одно из табуистических наименований домового духа, который, по поверьям,

лижет, зализывает по ночам волосы людей, шерсть скота, вылизывает оставленную где

попало посуду. Лизун может напоминать мохнатого зверька: «А то раз начал он [домовой]

лизать меня по голове таким жестким языком. Что, думаю, за притчи? Схватил я его за

шерсть. Кошка да и только! А кошки у нас в дому, надо сказать, давно не бывало. Вижу,

дело неладно. Давай молитву читать да креститься. Благо руки не отнялись, насилу

открестился» (Волог.).

Таинственным мохнатым лизуном крестьяне стращали детей: «Лизун под печкой живет,

там на кухне, в чулане. Не плачь, лизун тебя там съест. Лизун-то в подполье и живет»

(Волог.).

Лизуном, который обитает под печкой и выходит оттуда, когда никого нет, пугали

ребятишек и на Смоленщине, Ярославщине, в Тверской, Костромской губерниях. На

Смоленщине «лизун – детское пугало», но лизун – это и «сноп огня, пламени».

ЛИСУН, ПОЛИСУН – леший.

Название лешего, «волчьего пастыря» – лисун – распространено в южных и юго-западных

районах России.

По сообщению П. Ефименко, лисун – «бог одних волков, которых он пасет и гоняет на

войну. Он похож на человека, но не отбрасывает тени» [Ефименко, 1864].

Лисунами в Смоленской области называют «желтеньких» существ не вполне понятного

облика, обитающих в банях.

ЛИХ, ЛИХАЧ, ЛИХАЯ, ЛИХОЙ – нечистая сила; злой дух; болезнь.

«Лихая болезнь; полуночный лихач, болезнь от нечистого» (Смол.); «Лихой бросило»

(Вятск.); «Лихие их ведают!» (Калуж.); «Лихой тебя возьми!» (Орл.).

Лих (как и лихо) – зло, беда. Лихие – иносказательное и обобщающее название опасной

нечистой силы, которая может принести беды, болезни: «Лих вошел – злой дух вселился»

(Перм.).

На Смоленщине лихачом именовали эпилепсию, болезнь, вызываемую, по поверьям,

нечистым духом.

ЛИХО, ЛИХО ОДНОГЛАЗОЕ (ОДНОГЛАЗЕНЬКОЕ) – зло, беда; персонификация зла,

несчастья; нечистая сила.

«Тихо, тихо, тихо, тихо, по деревне ходит лихо одноглазенькое» (Волог.). «От лиха не

уйдешь»; «Лихо не лежит тихо, либо катится, либо валится, либо по плечам рассыпается»

[Даль, 1881].

Зло, беда в поверьях нередко предстает живым существом, которое нападает на человека

и губит его. Облик «зла-лиха» очерчен неясно: как и многие обитатели иного мира, лихо и

похоже на человека, и отличается от него; оно может быть одноглазо (то есть криво,

неправедно).

На Смоленщине лихо одноглазое представляли существом огромного роста, пожирающим

людей.

ЛИХОМАН, ЛИХОМАНЕЦ, ЛИХОМАННИК, ЛИХОМАННИК – нечистый дух, черт;

леший.

«Лихоман его понес на эту свадьбу!» (Курск.); «Я слышал, как лихоманник-то кричал

около полуночи в ближнем лесу разными голосами» (Яросл.).

ЛИХОМАНКА, ЛИХАЯ, ЛИХОДЕЙКА, ЛИХОИМКА – лихорадка (см. ЛИХОРАДКА).

«Есть болезнь такая, лихоманка, то холодно, то жарко ему» (Моск.); «Без притчи и

лихоманка не берет» [Даль, 1881].

ЛИХОРАДКА, ЛИХОРАДКИ – болезнь; таинственные существа в облике женщин,

поселяющиеся в кого-либо и вызывающие заболевания.

«Когда у лихорадок много дела, то они, перелетая от одного к другому, не так долго

трясут и дают отдыхать болящим, а в самые недосуги приходят через день, через два и

три» [Потебня, 1914]. «Лихорадка – не матка: треплет, не жалеет» [Даль, 1984].

Болезни в поверьях многих народов представляются следствием вселения в человека злых

существ. Лихорадку, «самую тяжелую болезнь из всех существующих подобного рода»,

русские крестьяне представляли в образе женщины, наделенной способностью «жечь и

палить, в мир ходить, христианский род трясти, знобить, мучить, тело сушить, кости

ломить и жилы тянуть» (Перм.).

Лихорадка может быть женщиной в белом, с непокрытой головой и без пояса или

безобразной, косматой, сгорбленной старухой с клюкой, которая стучит в окна домов (кто

откроет – заболеет). Лихорадку-веснуху представляли белым мотыльком, бабочкой.

«Привязавшаяся» к человеку женщина-лихорадка (лихоманка, весенница, ворогуша,

кумоха, трясовица) нередко вызывает и собственно лихорадку (весеннюю,

перемежающуюся и т.п.) (см. ВЕСЕННИЦА, ВОРОГУША, КУМА), и разнообразные

опасные заболевания, сопровождаемые тяжкими лихорадочными состояниями. Она их

своеобразная персонификация. По поверьям Пермской губернии, лихорадка Кашлея

вызывает бронхит, Душлея – одышку, Сонлея – кому, Синея – сифилис, Пухлея – водянку,

Секея – ревматизм. При лихорадке «железной» больной неподвижен, при «смертно-

здравой» – неисцелим.

Разноименные женщины-лихорадки часто персонифицируют различные болезненные

симптомы, свойственные изнурительной лихорадке, – озноб, ломоту, судороги и т.п., они

«по миру ходят, отбивают ото сна, от еды, сосут кровь, тянут жилы, как червь, точут

черную печень, пилами пилят желтые кости и суставы» [Майков, 1869].

Описания лихорадок в поверьях и заговорах обычно очень страшны и картинны. В одном

из старинных заговоров сами лихорадки представляются так: «Мне есть имя Трясея. Не

может тот человек согретися в печи»... «Мне есть имя Огнея. Как разгорятся дрова

смоленые в печи, так разжигает во всяком человеке сердце...» «Мне есть имя Ледея.

Знобит род человеческий...» «Мне есть имя Гнетея. Ложится у человека по у ребре, аки

камень, здыхает, здохнуть не дает, с души сметывает...» «Мне есть имя Хрипуша. Стоя

кашлять не дает, у сердца стоит, душу занимает, исходит из человека с хрипом...» «Мне

есть имя Глухея. Та ложится у человека в головы, и уши закладывает, тот человек бывает

глух...» «Мне есть имя Ломея. Ломит у человека кости, и главу, и спину, аки сильная буря

сырое дерево» <... > «Мне имя Желтея. Испущает на человека желчь, в поле желток и

отдохнуть не дает...» «Мне имя Гледея... В ночи спать не дает, многие бесы к тому

человеку приступаются, и с ума его сбрасывают, и спать не дают: на месте не сидит»

[Майков, 1869].

В заговоре XVIII в. перечисляются лихорадки трясея, огнея, гледея, авваракуша, хрипуша,

пухлея, желтея, авея, немея, глухея, каркуша; в заговоре XIX в., записанном на

Владимирщине, упоминаются огнея, гнетея, знобея, ломея, пухлея, скорохода, трясуха,

дрожуха, говоруха, лепчея, сухота и невея.

В. Даль сообщает, что лихорадок «считают сорок видов»: гноевая (навозная), подтынница

(прикинулась на спящего под тыном); веретеница (на пряху) и т.п. [Даль, 1881].

Порою устрашающие имена лихорадок с трудом поддаются истолкованию. Некоторые из

них, например, заимствованы из греческого языка. Так, название лихорадки хампоя,

хампея, хамея, по-видимому, образовано от греческого xamodpaxaina – «змея, дракон,

ползающий по земле»; ахоха – от греческого axos, – «физическая боль, страдание»

[Черепанова, 1983].

Кумохой (как и ворогушей, веснухой) чаще именуется перемежающаяся, весенняя

лихорадка. Губительную болезнь-лихорадку крестьяне именовали лиходейкой, убийцей,

девкой-верхогрызкой и т.п.

Число вызывающих различные болезненные состояния лихорадок, по поверьям, может

варьировать от семи до семидесяти семи (лихорадок может быть семь, девять, десять,

двенадцать, девятнадцать, сорок, семьдесят семь). «Лихорадок девять сестер: оне крылаты

и неприязненны человеческому роду», – писал в XVIII в. М.Д. Чулков. Лихорадки

содержатся в земле на цепях. Освобождаясь, лихорадки нападают на людей, «поцелуем

причиняют трясавицу и обитают в одержимых лихорадками» [Чулков, 1786].

Обычно сестер-лихорадок семь (девять) или двенадцать. Старшая из них – самая злая. По

поверьям Костромской губернии, «наибольшая» над двенадцатью лихорадками «старшая

сестра» «посылает своих сестер в мир – людей знобить, грешное тело мучить, белые кости

крушить». В старинном заговоре старшая лихорадка говорит о себе так: «Мне есть имя

Невея. Сестра старейшая трясовица и угощница и угодница Ирода царя, наболящим

человеком страшна; та усекнула главу Иоанна Предтечи и принесла пред царя на блюде»

[Майков, 1869].

В русских поверьях и заговорах лихорадки ассоциируются с проклятыми «дщерями

Иродовыми» (падчерицами Ирода, правителя Галилеи), считаются губительницами

Иоанна Предтечи; их называют «девами Иродиадами», что подчеркивает враждебность

лихорадок роду человеческому, а также «девами-трясовицами», «двенадцатью сестрами

дьявольскими трясовицами» (Иродиада, по преданию, была плясунья; лихорадки тоже, в

общем-то, «плясуньи», точнее – «трясуньи»).

Облик лихорадок и их «деятельность» наиболее подробно описываются в русских

заговорах. Рисуемые заговорными текстами картины в основных чертах сходны: чаще

всего лихорадки представляются обитающими в воде, в Море-Океане (в пучине, на Белом

Латыре камне) (Влад.), откуда и выходят устрашающей вереницей.

По поверьям многих областей России (Курской, Воронежской, Пермской), сестры-

лихорадки также обитают в воде, но уже в воде конкретной, реальной реки, озера, ручья.

В рассказе, записанном в Мурманской области, «болезнь пристает из реки девочкой».

Опасаясь заболеть лихорадкой, крестьяне Пермской губернии весной старались пореже

переправляться через реки. Известно, что вода, всеобъемлющая и всепорождающая

стихия, может быть и исцеляющей, и губительной; особенно велико ее влияние на жизнь,

здоровье человека: вода таит в себе и благодетельные, и вредоносные начала, которые

могут принимать облик различных существ, в том числе болезней-лихорадок. Нередко

лихорадок представляют обитающими в лесной чащобе, в болоте, под землей. По

поверьям Костромской губернии, лихорадки живут в дремучем лесу. Крестьяне Тульской

губернии считали, что лихорадки «наводят» существа, появляющиеся из-под земли в

полдень или на заходе солнца.

В исследовании Н.Ф. Познанского, посвященном русским заговорам, констатируется, что

нечистая сила, причиняющая болезни, по народным представлениям, живет в глухих и

пустынных местах, в болотах, в трущобах, под корнями деревьев, «где солнце не греет и

месяц не светит». В заговорах лихорадка нередко «выселяется» в лес [Познанский, 1917].

С крестьянской точки зрения, девы-лихорадки особенно опасны в конце зимы и весной, а

также на закате солнца. 15 января, в Сильвестров день, в некоторых губерниях России

было принято «заговаривать лихоманку», то есть изгонять лихорадку (обычно с помощью

заговоров). Крестьяне уверяли, что «Сильвестров день гонит лихоманок-сестер за

семьдесят семь верст». По сообщению И.П. Сахарова, лихоманок «смывали». Считалось,

что 15 января лихорадки, выгоняемые из ада морозом, лезут в дома. Их «вымывали» с

помощью воды, настоянной на четверговой соли (соли, приготовленной в Чистый

четверг), золе из семи печей и земляном угле, выкопанном из-под чернобыльника в

Иванов день [Сахаров, 1849].

Особо отмечен в крестьянском календаре и день Тарасия-кумошника, 10 марта. Начиная с

этого времени жители ряда губерний России избегали спать днем, чтобы не «наспать

кумоху», то есть не заболеть лихорадкой.

Закрепленное традицией число сестер-лихорадок, вызывающих болезни, толкуется

исследователями по-разному, О.А. Черепанова полагает, что в представлении о

двенадцати лихорадках, персонифицирующих различные болезненные симптомы,

отражены и переработаны русскими крестьянами «древние и межэтнические

представления о двенадцати демонах, олицетворяющих болезни». В частности, согласно

учениям гностических и манихейских сект, двенадцати астральным духам,

соответствующим двенадцати знакам зодиака, подчинены двенадцать частей тела

человека. «Эта космическая магическая теория была усвоена христианской

апокрифической литературой»; связь же двенадцати дев-трясовиц с Иродом и Иродиадой

– чисто русская черта Черепанова, 1983].

Тем не менее русские представления о лихорадках-трясовицах, по всей вероятности,

многозначней. Потебня видел в девах-лихорадках дочерей древней могущественной

богини, распоряжающейся плодородием, жизнью и смертью людей, способной и спасти, и

погубить [Потебня, 1865, 1914].

Образ древней богини и ее дочерей достаточно гипотетический. В русских поверьях XIX–

XX вв. отчетливее прослеживаются представления о двенадцати пятницах

(предшествующих большим годовым праздникам). Почитание двенадцати пятниц связано

с почитанием Параскевы-Пятницы, божества, по-видимому, наследующего Мокоши и

распоряжающегося водой, плодородием, здоровьем человека. По поверьям, для

избавления от лихорадок необходимо поститься в пятницу, предшествующую Троице или

Успению, т. е, св. Пятница наделена властью над девами-лихорадками. В представлении о

«лесных», «водяных» лихорадках, видимо, отразились и представления о стихийных

духах, способных вызывать и разносить болезни.

Традиционен для русских поверий и «женский облик» смерти, болезни. Связанная со

стихийными, природными началами, наделенная особыми силами женщина – источник

жизни, но способна и прервать ее, погубить человека. Дева-лихорадка в поверьях –

существо также, пожалуй, двойственное, которое можно попытаться умилостивить,

расположить к себе.

Нередко крестьяне обращаются к лихорадке как к своеобразной родственнице, именуя ее

«тетка», «матка», «сестрица», «гостья», «кума». Такое иносказательно-уважительное

обращение вызвано и опасением «призвать» лихорадку произнесением ее настоящего

имени, и стремлением ублаготворить ее, не раздражать. Чтобы избавиться от лихорадок,

старались задобрить, угостить их; например, пекли двенадцать пирожков, шли с ними на

перекресток улицы или в лес и клали там пирожки в салфетке, с приговором: «Вот вам,

двенадцать сестер, хлеб-соль, полноте меня мучить и отстаньте от меня» (Тульск.). В

Воронежской, Курской губерниях брали в левую руку горсть пшена, шли к реке и,

оборачиваясь к ней задом, говорили: «Лихорадки, вас семьдесят семь, нате вам всем!» –

после чего через голову бросали пшено в реку.

Иногда лихорадку-гостью пытались обмануть, спрятаться от нее, например заперевшись в

подвале дома, переодевшись и даже написав, что опасающийся приступа человек ушел.

Деве-лихорадке оставляли и такие записки: «Вчера приди». М. Д. Чулков сообщал, что

«сибиряки-больные незадолго перед приходом лихорадки вычеркивают у себя все лицо, а

иногда и все тело» и переодеваются, «чтобы не узнал злой дух» [Чулков, 1876].

Лихорадок «отписывали» письменами. «В этих письменах писались еллинские [греческие]

имена лихорадок; записочки давали носить больным. Другие писали имена лихорадок на

яблоке и яблоко клали в церкви во время литургии» [3а-былин, 1880].

Надеясь избежать заболевания, на шейном кресте обычно «носили молитву», то есть

привязывали к кресту список оберегающей от лихорадки молитвы. М. Д. Чулков

утверждает, что лихорадки боятся собачьих удавок, свиных глаз. От лихорадки клали под

изголовье постели конский череп. По поверьям юго-запада России, чтобы излечиться от

лихорадки, нужно Страстной свечой выжечь крест на потолке, соскрести с него сажу,

насыпать в «свячену воду» и выпить [Чубинский, 1872].

Полагали, что от лихорадки помогают и проглоченные почки освященной в Вербное

воскресенье вербы. В некоторых районах России срезанные волосы и ногти больного

вкладывали в клешню живого рака и отпускали его с приговором: «Плыви, раче, водою,

бери трясцы за собою». (Рекомендовалось и «настоять рака в вине», а затем пить этот

настой.) Крестьяне Саратовской губернии «зажимали» лихорадку («перенесенную» на

тряпочку) в расщелине коры молодого дубка.

Болезнь пытались отправить восвояси (назад в воду) и с помощью липовой коры. Для

этого, взяв кусочек коры, произносили над ней: «От раба Божьего < имя > отстань,

лихорадка, и плыви вдоль по реке», после чего кору на три дня помещали под матицу, а

затем бросали в воду, трижды повторив тот же приговор (Тульск.).

Упорствующую болезнь изгоняли более радикальными способами – угрожали ей, пугали

(например, потихоньку клали под рубаху, за спину больного лягушку). Лихорадку

пытались вывести с помощью сильных, неприятных запахов (дыма от жженых волос,

конских копыт и т.п.), а также выгнать посредством неприятных, вызывающих рвоту

веществ, заставляя больного глотать деготь, полынь, соль, перец, чеснок.

В одном из рассказов, записанных в Олонецком крае, колдун изгоняет лихорадку с

помощью змеи: «В деревне Югозере заболел один мужик лихорадкой и отправился к

колдуну подлечиться; колдун положил его спать в амбар и под соломенную настилку, на

которой должен был почивать больной, положил змею, спрятанную в голенище. Хотел

больной заснуть, но не может; является к нему белая женщина и говорит: «Уйди, зачем ты

сюда пришел? Если не уйдешь, я убью тебя!» Испуганный мужик побежал к колдуну.

Колдун объяснил ему, что лихорадка стращает и гонит его для того, чтобы в нем остаться;

затем привел мужика на прежнее место и велел лежать; причем нарочно громко, для того

чтобы лихорадка слышала, сказал, что он вспорет мужика розгами, если он осмелится

встать. Испуганная предстоящею поркою, лихорадка удалилась». От лихорадки, по

поверьям, помогало ношение сухой лягушки в ладанке; тельного креста из могилы [Даль,

1984].

Крестьяне Сургутского края считали наиболее действенным способом избавления от

лихорадки лежание в черной бане: во время приступа больной должен был залезть в бане

на каменку и лежать там недвижно и молча. В это время придет лихорадка (в обличье

человека, но без лица) и начнет стращать больного. Если выдержать эти «страсти», то

наступит исцеление. Того же, кто будет шевелиться, лихорадка оплюет и убежит. По

мнению жителей Саратовской губернии, от лихорадки оберегала змеиная шкурка

(выползок) или пояс, через который три раза переползла змея.

Направленные против лихорадки действия могли сопровождаться заговорами (в самом

начале нашего тысячелетия заговоры от трясовиц помещались в канонических церковных

книгах и лишь впоследствии были из них изъяты и перешли в разряд апокрифов).

Как правило, заговоры от лихорадок начинаются с обращения к способным избавить от

трясовиц существам, и далее описывают появление и изгнание «дев-трясовиц»,

соответствующее желаемому исцелению больного: «На горе Фав-ростей, под дубом

Мамврийским ту седяху Сихаил, Михаил и ту собрашася все силы небесныя, ангели и

архангели, херувими и серафими, а идут семь дев простовласы и без пояс, и они им

молвят: «Кто вы естя, девы?» Они же рекоша: «Дщери есмя царя Ирода». – «Где идете?» –

«Идем в мир костей человеческих ломити и тела их томити». И они им дали по тысящи

ран железны дубцы да ввергли их во огненное море. «Не дай Бог вам бывати из огненного

моря ни в роду, ни в племени». Собрашася силы небесные, ангели и архангели, херувими

и серафими, отгнаша от раба Божьего < имя >» (Сарат.),

В других заговорах дев-трясовиц изгоняют с помощью уговоров, увещеваний, посулов:

«Здесь вам не житье, не жилище, не прохладище; ступайте вы в болота, в глубокие озера,

за быстрые реки и темны боры: там для вас кровати поставлены тесовыя, перины пуховыя,

подушки пересныя; там яства сахарния, напитки медовые; там будет вам житье, жилище,

прохладище...» [Майков, 1869].

В заговорах обязательно перечисляются все возможные имена лихорадок и их

характеристики, иначе магические слова окажутся недейственными.

Среди святых, способных изгнать, побороть лихорадки, упоминаются св. Сисиний, Сысой,

Зиновий, Филипп, Пафнутий и «все силы небесные». Образ св. Сисиния, устранителя

лихорадок, по-видимому, перешел в русские верования и апокрифы из греческой легенды

о Сисиний, защитившем детей сестры Милетины от демона Гило перечислением всех его

двенадцати имен [Черепанова, 1983].

Стараясь избавиться от лихорадок, кроме разнообразных магических средств, крестьяне

использовали и лекарственные травы (полынь горькую, спорынью, чертополох, траву

«живучку», именуемую __________в некоторых районах России «лихорадочна трава»).

ЛОБАСТА, ЛОБОСТА – русалка; дух в облике женщины огромного роста, «от неба до

земли» (см. АЛБАСТА).

ЛОМЕЯ, ЛОМЙХА, ЛОМЛЕЯ – мифическое существо женского пола,

персонифицирующее лихорадку (см. ЛИХОРАДКА).

«Мне имя Ломея. Ломит кости и сустаны» (Арх.).

Ломея – лихорадка в облике женщины, которая вызывает боль, ломоту в теле человека.

ЛОСКОТУХА – русалка.

«Лоскотать» означает и «болтать, трещать», и «щекотать». По поверьям многих районов

России, русалки стараются заманить к себе человека, а затем могут защекотать, замучить

его до смерти (см. РУСАЛКИ).

Лоскотухи – русалки, души девушек, умерших зимою, весною или летом. В полях они

«залоскачивают» [защекачивают] насмерть парней и девушек [Чубинский, 1872].

Чтобы уберечься от русалок-щекотух, в период приблизительно с Троицы до начала

Петровского поста старались не ходить в одиночку в лес или к воде, а также в засеянное

рожью поле, особенно после захода солнца; носили с собой отпугивающие русалок травы

(чеснок, полынь и т.д.). (Наиболее опасной считалась неделя до и после Троицы.)

Хотя представления о русалках-щекотуньях общераспространенны, название лоскотуха

более характерно для южных, юго-западных районов России.

ЛУГОВИК – луговой, полевой дух.

Название полевого духа луговик встречается редко, преимущественно на северо-западе

России.

Крестьяне Тульской губернии полагали, что мохнатые луговики (вместе с полевиками и

колодезниками) обитают под землей, в норах, но выходят оттуда в полдень и перед

заходом солнца. В это время они опасны, могут «навести» на человека болезнь,

лихорадку.

ЛУКАВЫЙ, ЛУКАНЬКА – нечистый дух, черт; Дьявол, Сатана; леший.

«Потом приходят мужики, а он [умерший колдун] на лавке сидит, ноги поджал и руки

сложил. А один мужик не растерялся и говорит: «Ложись, Васька, а то топором башку

отрублю». Это его лукавый и черт подняли» (Волог.); «Луканька, поиграй, да назад

отдай!»; «Луканька хвостом накрыл» [Даль, 1881]; «В нашем лесу луканька заводит»

(Яросл.); «Куда тебя луканька занесла!» (Оренб.); «Вся неправда от лукавого» [Даль,

1881].

Иносказательным луканька именуют принимающего различные облики нечистого духа,

черта, который стремится слукавить, обмануть, заморочить человека: «Луканька, лукавый

– соблазнитель, бес» [Даль, 1881].

Луканька, возможно, не только лукавый, но и луковый, т. е. с головой, напоминающей

луковицу [Мокиенко, 1986].

«Лукавой силой» называют нечистую, дьявольскую силу; «Да что она есть за лукавая

сила, за мать, что он, нечистый дух, за отец!» (Дон).

ЛЫСКО, ЛЫСЫЙ, ЛЫСЫЙ БЕС – черт, бес; Дьявол.

«Корми дьявола лысого!» (Смол.); «Отвяжись, бес лысый!» (Вятск.); «Ни лысого беса нет

тебе!» [Даль, 1881].

Нечистые духи, по поверьям, нередко принимают облик людей, но он всегда чем-то

отличается от обычного человеческого. Чаще нечистые мохнаты, волосаты, но могут

представляться и совершенно лишенными волос, лысыми, с остроконечной головой.

«Лысый бес – старый черт» [Даль, 1881].

ЛЮБАК, ЛЮБОСТАЙ – нечистый дух или змей, посещающий тоскующих женщин (см.

ЗМЕЙ).

Любак означает «любовник»; «любастый» – «статный, красивый»; Змей-любак –

«огненный змей, рассыпающийся около дома, где живет любовница» (Калуж., Тамб.).

ЛЮЦИПЕР, ЛЮЦЫПЕР – черт, Дьявол.

Люцыпер – народная переделка имени Дьявола «Люцифер», однако люципером крестьяне

могли назвать не только «старшего» адского духа, но и подвластного ему черта,

нечистого.

ЛЯД – нечистый дух, бес; леший.

«Пошел ты к ляду!» (Тульск.); «Какого ляда!» (Костр.).

Ляд – название по месту обитания такого нечистого духа, лешего: в ляде, лядине, т. е. на

заброшенных или заболоченных землях [Мокиенко, 1986].