НОВАЯ АБЕВЕГА - 4

М

МАВКА – русалка.

Название русалки мавка характерно для поверий южной, юго-западной (реже –

центральной) России. Крестьяне Орловской губернии считали, что «дети, родившиеся

мертвыми и некрещеные, превращаются в мавок (то же, что русалок) и что тоскующие

души их... просят себе крещения». Стать мавками-русалками могли, по поверьям, и

девушки-утопленницы (см. РУСАЛКА).

МАВРИДА – лихорадка (см. ЛИХОРАДКА).

МАЛАХЙТНИЦА – дух в облике девушки, обитающей в залежах малахита. «Слыхал, что

хозяйка эта – малахитница-то – любит над человеком мудровать» (Урал).

Малахитница – «хозяйка» подземных недр, в частности, залежей малахита. Она охраняет

подземные сокровища и лишь по своему выбору допускает к ним людей.

МАМАЙ – фантастическое страшилище, которым путают детей.

«Баю-бай, баю-бай, К нам приехал мамай, К нам приехал мамай, Просит, Арсеньку отдай.

Мы Арсеньку не дадим, Пригодится нам самим» (Мурм.).

Слово мамай заимствовано из тюркских языков и может употребляться в обобщенном

значении «носитель зла» (очевидно, и в связи с воспоминаниями о татаро-монгольском

иге). Мамай – таинственное существо (в облике страшного незнакомца, старика),

особенно опасное для детей.

МАМОН, МАМОНА, МАМУНА, МАМОНТ – демоническое существо, бес;

фантастический зверь, который обитает под землей.

Упоминание о Мамоне беззаконном, мамонте насыльном и нахожем – опасных

демонических существах – ветречается в заговорах и историко-литературных памятниках.

В «Молитве Архистратига Михаила от ускопу» (рукопись XIX века) говорится о Мамонте

– «бесе проклятом» [Черепанова, 1983].

В апокрифах демонический персонаж Мамона (Мамонт) (облик его подробно не

описывается) – один из представителей «силы бесовской», противостоящей Богу и

ангелам. Этот образ, по-видимому, возник вследствие народного переосмысления

евангельского образа мамоны (божества богатства). В ряде русских говоров мамона –

«имя божества богатства у некоторых древних народов»; мамон во многих областях

России означает и «желудок, брюхо»; «мамонить» – «соблазнять, обжираться». Служение

«Мамоне неправедному» искони противопоставлялось служению Христу (ср. «Работати

Мамоне неправедному» – Слово Иоанна Златоустого о играх и о плясании).

В поверьях Сибири образ Мамоны – демонического существа – слился с образом мамонта

– огромного зверя: «Мамонт-зверь ходит под землей, как рыба в воде; если выйдет в яр, то

умирает» (Том.).

МАН, МАНИЛКА, МАНИЛКО, МАНИЛО, МАНИХА (ПОМАНИХА) – привидение; дух,

обитающий в различных постройках; пугало, бука. «Хозяева говорят: – Это наш дом, да

мы в нем не живем, потому что в дому очень манит. – Пустите меня туда, я всех манов

выведу [из сказки]» (Новг.); «Она подумала, либо это ман, а то и покойник...» (Новг.);

«Манило, он в лес манит» (Печ.); «Дома поманиха, вроде домовой» (Печ.).

«Мана» во многих районах России означает «обман, наваждение», а «манить» –

«обманывать, мерещиться»: «Не померещилось ли, не мана ли какая нашла» [Даль, 1881];

«Местечко занятное, как будто манит к себе и что-то маячит» (Урал).

Ман – «лжец, обманщик»; маниха – «тот, кто манит»; соответственно, маном, манилкой,

манихой именуются различные нечистые духи, которые, по поверьям, могут появляться в

облике призрачного видения (в том числе в облике покойника) и «манить, блазниться», то

есть морочить, обманывать и пугать людей, ср.: «У них в доме манит, видно, кикимора

завелась» (Волог.); «Мне что-то манится, видится мана» (Сев.).

«Манящие» существа невидимо расхаживают по избе, стучат и шумят, раскидывают

посуду, швыряются кирпичами, гасят свет, стонут, причитают. Принимая неожиданные и

устрашающие образы, они «выживают» из дома и даже губят людей: «Лег я, значит, на

печку, совсем уж начал было засыпать. Слышу: вроде как козочка скачет по полу. А у нас-

то сроду коз не держали. Слышу дальше, вроде как кто-то крючок откинул, а дверь не

открылась. Потом копытца по полу туп-туп до печки... Я как заору: «Мама!» – и к матери»

(В.Сиб.). В рассказе, записанном на Новгородчине, девочке, которая вечером осталась в

избе одна, мерещится выходящая из-за печки корова, а в люльке ее маленького брата

оказывается какая-то незнакомая девчонка.

Чаще всего манами называются духи, обитающие в доме, надворных постройках и

соотносимые с домовым, кикиморой, покойниками (см. БЛАЗНЬ, ПАСТЕНЬ, ДОМОВОЙ,

КИКИМОРА). В поверьях Вологодчины манилко – нечистый дух, домовой, которым

пугают детей.

Новгородцы и жители Вологодчины маном именуют банника, а также призрака,

покойника, обитающего на колокольне (см. КОЛОКОЛЬНЫЙ МАН).

Баенный ман – нечистый дух под каменкой; с ним опасно встречаться в полночь: согнет в

несколько раз и сунет в каменку (Новг.); колокольный ман – дух в красном колпаке,

обитающий на колокольне и разрывающий попавшегося ему человека на части (Новг.).

По общераспространенным представлениям, «манить» могут и лесные, стихийные духи

(леший, «хозяева» подземных недр), которые, однако, обычно не именуются манами.

МАНЬЯ, МАНЬЯК – призрак, привидение; нечистый дух в виде падающей звезды.

Манья, как и ман, – «мерещущееся», «манящее» существо, соотносимое с нечистым

духом, бесом, призраком, но имеющее в поверьях ряд специфических характеристик.

В. Даль сообщает, что маньяк – это «призрак, видение, дух»; манья – «безобразная

старуха с клюкой». Она «бродит по свету, ища погубленного ею сына» [Даль, 1881].

Аналогично на севере, северо-востоке России и в Сибири манья – призрак, привидение,

чаще всего в облике старой, тщедушной женщины. «Занятия» ее в имеющихся материалах

не описаны.

В центральной и юго-западной России маньяком именуется тень, видение, а также дух,

принимающий облик падающей звезды (увидеть его можно в конце февраля).

Согласно приводимым И. П. Сахаровым поверьям, 5 марта, в день Льва Катанского, «не

должно смотреть на падающие звезды с неба. Худая примета заляжет на душу того, кто

завидит падающую звезду; она предвещает неизбежную смерть ему или кому-нибудь из

его семейства. Простодушные, пренебрегающие старыми приметами, увидевши

падающую звезду, говорят: «Маньяк полетел». Опытные люди всегда чуждаются таких

людей и даже имеют об них худое понятие « [Сахаров, 1849].

Маньяки – призраки, привидения неопределенного облика, могли, по поверьям,

показываться работающим в поле женщинам-жницам и в день Кирика и Улиты, 28 июля.

«Кто на Кирика и Улиту жнет, тот маньяка видит» (Ворон.).

МАРА, МАРА, МАРЕНА, МАРУХА, МАРАШКА – призрак, видение; дух в облике

женщины, появляющийся в доме (реже – вне дома); Смерть. «Ходит як мара» (Смол.);

«Мару побачил» (Брян.); «За печкой мара / Черным-черна» (Тульск.); «Мара – как

человек. Оставят прялку ночью, так мара прядет» (Волог.); «На ровнице мара сидит,

волосы свои расчесывает» (Онеж.); «А баенщик в байне жывет, водник в воде, а есть еще

запечная мара; то тоже в доме жывет, может, за печкой, а может, и еще где» (Онеж.).

Мара – одно из самых таинственных, «смутных» и, по-видимому, древних существ в

поверьях русских крестьян.

Мара – дух в облике высокой женщины или, напротив, сгорбленной старухи, но почти

всегда с длинными распущенными волосами. На Ярославщине мару представляли

красивой девушкой в белом. По поверьям Тульской губернии и Олонецкого края, мара

«черна», одета в рвань и даже космата: «Детей раньше бякой да запецельной марой

пугали, оденут шубу вверх шерстью и говорят: «Вот бяка или запецельная мара идет»»

(Онеж.).

В некоторых местах мару уподобляют кикиморе (см. КИКИМОРА): она незримо обитает

в избе, чаще всего за печью, откуда и названия мара запечельная, запечная. В поверьях

псковичей марушка, подобно другим духам, проказящим в доме, незаметно похищает

вещи. Становясь видимой по ночам, мара допрядает (или рвет, путает) кудель и пряжу,

которые оставлены хозяйками без благословения (Волог., Олон., Тульск.).

Крестьяне Калужской губернии верили, что мара шьет и прядет в лунные ночи; но делает

это «не к добру». Мара опасна для детей: на Вологодчине, как и в некоторых других

районах России, «бабкой Марой», «запечной марой» пугали ребятишек.

Существа, аналогичные маре, духу, являющемуся в доме, есть в поверьях многих народов.

Сходны и названия подобных существ, восходящие, по-видимому, к единому корню. Это

мара украинцев – «призрак, привидение, злой дух»; мора сербо-хорватов – «домовой»;

mura у чехов – «кикимора, кошмар»; mora, zmora поляков – «кошмар». Древне-северное

mara означает «домовой, дух-мучитель» и т.п. [Черепанова, 1983].

По мнению И.М. Снегирева, исландское mara, marra, английское nightmare, чешское

morusi значит «кикимора, пастень», мучающий людей во время сна [Снегирев, 1838].

Согласно имеющимся пока материалам, мара русских поверий не столько воплощенный

ночной кошмар, сколько воплощенная судьба, «божество-пряха», вещающее перемены в

судьбах обитателей дома; а также губительный для детей призрак.

Мара – призрак, привидение, мираж – может появляться не только в доме. Это и «злой

дух, присутствующий везде» (Вятск.); и «злое существо, воплощающее смерть» (Курск.);

(Слово мара означает «туман», «мгла, марево», а в некоторых районах России – «гибель».)

В этой своей ипостаси мара схожа с белой женщиной (девушкой в белом одеянии) –

видением в облике высокой женской фигуры в белом. Такое видение может возникнуть

повсеместно и предвещает несчастья, воплощает смерть (см. БЕЛАЯ (БАБА, ДЕВКА).

Кроме того, на Ярославщине марой именовали полудницу (красивую девушку в белом,

появляющуюся среди зреющих хлебов).

В южных и юго-западных районах России Мареной называли и чучело (куклу, дерево,

ветку), сжигаемое, разрываемое или потопляемое во время праздника проводов зимы, а

также в ночь на Иванов день (7 июля); такое чучело могло, по-видимому, воплощать

уходящий отрезок времени – зиму (смерть), весну – или божество, связанное с

плодородием, растительностью, соотносимое и с русалкой, ведьмой.

Образ мары в русских поверьях, таким образом, очерчен не вполне определенно и

«осколочно» проявляет себя в различных ипостасях. Устойчивыми признаками этого

образа остаются его призрачность, влияние на судьбы людей, а также способность мары –

«тумана и марева» – появляться только в определенное время; ночью или, напротив, в

полдень и в «полдень года» – во время летнего солнцеворота или созревания хлебов, «на

переломах» года (смена зимы и весны) и «переломах» человеческой судьбы (жизнь –

смерть).

Попытки так или иначе трактовать образ мары предпринимались неоднократно.

«Наиболее вероятна связь слов этого гнезда [с корнем мар] с глаголами манить, маять или

с образованиями от корня mr (санскрит mrtis, латинское mors, славянское съ-мьрьть)

[Черепанова, 1983]. В.В.Иванов и В.М. Топоров полагают, что в образе Мары отразился

древний прототип, «связанный со смертью и водой – морем» [Иванов, Топоров, 1974].

«Мара, мора первоначально значило «болото, стоячая вода»... что сопрягается с

мотивировкой Мокоши от мок – «сырое, болотистое место». Значит, и та и другая –

обитательницы сырых мест» [Мокиенко, 1986].

Ряд исследователей видит в образе мары сложное сочетание «смерти, рождения и

плодотворности». Так, О.А. Черепанова считает мару олицетворением судьбы, рока, но

подчеркивает и ее традиционную для ряда русских женских мифологических персонажей

связь с домашними работами, влагой, плодородием [Черепанова, 19 8 3].

Можно предположить, что мара – это и своеобразная персонификация разных световых

состояний мира, универсума в женском облике: она и марево (полдень, полдневный зной),

и мрак (ночь, тьма, морок). Некоторым основанием для такого предположения могут

служить, в частности, неразрывная связь появления мары с определенным временем

суток, а также рассуждения А. Потебни о возможном «противоположном» развитии слов

единого корня мар– : «От корня слов мар – жар солнечный, марить, о солнце: жарить,

марный, жаркий, происходят и маряный, розовый, багровый («вечер маряный», когда небо

покрыто розовыми облаками, «заря маряна» – ясная, красная, Ю.Сиб.), и марать,

собственно чернить... (чешское Muriena, смерть, зима, по отношению черного цвета к

смерти, морить)» [Потебня, 1914].

О.А. Фрейденберг в своих трактовках объединяет Мару-универсум и Мару-судьбу, Мару-

женщину и Мару-дерево, полагая, что в мифологическом мышлении судьба, доля

человека может представлять собой «долю», часть универсума (подобную ему) и быть

отдельным существом (двойником, огнем, растением). «То она [доля] Мара, душа, душит

во сне; она дерево, душа и человека, и растения. На этом образе заложена вся будущая так

называемая майская обрядность. «Май», означающий зелень, сжигается, топится,

вешается; он представлен в виде дерева, соломенного чучела, куклы...» [Фрейденберг,

1978].

Образ мары, очевидно, предполагает множественность трактовок: мара – смерть, море,

мир, мрак; душа, доля, т. е. и конец, и источник бытия; существо, наделенное

универсальной властью, особо влияющее на жизнь и судьбы людей. Думается, что в

поверьях XIX-XX вв. все это составляет не столько определенно очерченный образ,

сколько комплекс воззрений, обнаруживаемый в основе представлений о целом ряде

женских мифологических персонажей (кикимора, удельница, мокуша, белая женщина и

т.п.).

Некоторая расплывчатость представлений о персонажах типа мары может быть связана и

с особой, по поверьям, формой проявления высших сил, определяющих судьбу человека.

Форма материализации таких сил, видимо, связывается с состоянием морока или марева в

облике колеблющейся высокой белой фигуры, как бы проступающей из универсума и

персонифицирующей его. «Мара – видение» доминирует в поверьях XIX-XX вв.

«Хотя исторически истоки корня мар- очень глубоки… в языковом сознании XVIII-XX вв.

наименование мара в применении к различным персонажам находится в не

посредственной связи с широким значением «привидение», «мерещиться»,

представленном как в глагольных, так и именных образованиях»; мара – «наваждение,

призрак, привидение» [Даль, 1881]; «марить» – «отуманивать, одурять», «маркосить»

«мерещиться, мелькать, неясно видеться впотьмах» [Черепанова, 1983]. Однако при

многозначности и даже всезначности подобных «образов-призраков», мара и сходные с

ней существа в русских поверьях XIX-XX вв. более всего проявляются как доля, судьба в

женском облике, а также наваждение, Смерть.

МАТЕНКА-ПОЛУНОЧЕНКА, МАТЕР НОЧНАЯ И ПОЛУНОЧНАЯ – дух полуночи,

ночи; персонификация полуночи; существо, распоряжающееся сменой дня и ночи.

Матенка-полуноченка упоминается в основном в заговорах и, по-видимому, сходна с

полуночницей (см. ПОЛУНОЧНИК, ПОЛУНОЧНИЦА). Это и дух, тревожащий по ночам

людей (особенно детей), и персонификация опасного времени (ночи, полночи).

В образе матенки-полуноченки проглядывают черты женского божества, от которого

зависят смена дня и ночи, благополучие людей. Заговор XVII в. обращен к «матери

ночной и полуночной», предстающей почти всеобъемлющим, всемогущим существом:

она не только «матер ночная», но «дневная и полудневная, зорная и полузорная, месяца

ветха и молода, утра и вечера во всяк день» [Черепанова, 1983].

Такое существо, скорее всего, «смутное» олицетворение мира в облике женщины-матери:

«мать полуночная и полуденная» «порождает» утро и вечер, месяц, зори и т.п.

МЕДЯНИЦА, МЕДЯНИК, МЕДЯНИК, МЕДЯНКА, МЕДЯНКА – безногая змеевидная

ящерица; веретеница.

«Медяник такой светлый, он блестит, как серебряный, на солнышке» (Лен.); «Счастье

человеку, что медянка слепа» (Волог.).

Змеи в поверьях русских крестьян – существа и вполне реальные, и наделенные

сверхъестественными свойствами, способностями. Медянка (часто отождествляемая с

веретен[н]ицей) почитается одной из самых «лютых» змей (в ряде районов России

медянками именуют гадюк) (см. ВЕРЕТЕНИЦА).

Внешний вид медянки соответствует ее названию, по поверьям, она наделена особым, не

«змеиным» блеском: сверкает, «как серебряная», у нее «золотая голова».

Медяница (медяница скороспея) упоминается в заговорах «от укушения змеей»: «Во

морском озере, во святом колодце черпаю я воду, отговариваю, приговариваю от той от

лютой от медяницы, от золотой головы. Ты, змей лютый, золотая голова, выкинь свою

жалу от раба Божьего < имя >, от живота, от сердца, от третьей жилы, от третьего

пожилка, от третьего сустава, от третьего суставчика» (Тульск.).

Согласно достаточно распространенным представлениям, медянка слепа, что спасает от ее

«ярости» людской род. По поверьям, она получает зрение раз в году, в день Ивана Купалы

(7 июля), и, бросаясь на человека, может «пробить» его насквозь, подобно стреле (так

медянка охраняет клады, «открывающиеся» в день летнего солнцеворота).

Считается, что медянку можно убить осиновым прутом, но и убитая она продолжает

шевелиться вплоть до захода солнца.

Медянка охраняет и клады, и цветы распускающегося в ночь на Иванов день папоротника,

которые помогают отыскать, открывают подземные сокровищницы. Среди уральских

золотоискателей были популярны рассказы о змее-медянке, пронзающей кладоискателя,

если он отправился на поиски цветущего папоротника, не зная оберегов от змей и

нечистых духов.

МЕЖЕВОЙ, МЕЖЕВИЧЕК – дух, обитающий на границе поля (на меже).

Представления о межевом в поверьях русских крестьян часто смешиваются с

представлениями о других «хозяевах» полей, которые также обитают на межах и

охраняют их: это полевой, удельница, кудельница (кадильница), полудница. «Полевой

пуще на межах проказит» [Даль, 1984].

Межа – это и «надел», «граница», и «период времени меж чем-то», «рубеж, стык, раздел»,

поэтому многие из вышеперечисленных существ – обитатели не только

пространственной, но и «временной» межи (времени полдня, сумерек); они властны и над

земельным наделом, и над уделом, участью человека (см. УДЕЛЬНИЦА, ПОЛУДНИЦА,

ПОЛЕВОЙ).

В современных поверьях Новгородчины межевой отчасти отождествляется с полевым:

«Раньше строились, женились, делились – межи были такие, и нельзя строиться на этой

межине... Ни за что скот не будет жить: межевой не дает, сильно животных мучает. Так

вот скот [у одних] не ладил во дворе, а потом вспомнилось, что двор построен на межине.

Надо, чтобы скот мирно ходил, надо межевого-полевого уговаривать или к колдунам.

Межевой-полевой есь – он за мелей спорится. А полевой – тот уж всему полю хозяин».

Упоминания собственно о межевом немногочисленны и отмечены в центре и на северо-

западе России. Так, крестьяне Орловской губернии считали, что межевой – «хозяин полей,

старик, борода у него из колосьев». Межевого старались задобрить – приносили ему

кутью из зерен первого сжатого снопа.

МЕЛЬНИЧНОЙ, МЕЛЬНИЧНЫЙ, МЕЛЬНИК – водяной, живущий в омуте у мельницы.

Согласно общераспространенным поверьям, одно из любимых мест обитания водяного –

глубокие места на реках и озерах, омуты, особенно омуты у мельниц. В некоторых

районах России водяного Духа, живущего у мельницы, именуют мельничными (Волог.,

Лен.).

По сибирским поверьям, мельничный живет под колесами мельницы, может принимать

вид красивой женщины или собаки.

Основные характеристики мельничного те же, что у водяного. Название мельничный

отражает и веру в особую связь водяных обитателей с мельниками, что отразилось,

например, в поговорке: «Со всякой новой мельницы водяной подать возьмет» [Даль,

1984].

Мельники издавна старались жить в дружбе с водяными, приносили им жертвы (ежегодно

и при постройке новых мельниц), заключали с ними договоры. Есть рассказы и о том, как

мельники гостят, ночуют у водяных духов (см, ВОДЯНОЙ).

МИРИК – призрак, привидение; человек, одержимый бесом, кликуша. «Просватали

миряка за кликушу» [Даль, 1881].

По сообщению В. Даля, мирячество – «припадочная болезнь», «делается от испуга, от

порчи; после крика и корчи больной тупо повторяет речи других и даже их движения»

(Саб.).

В поверьях Псковщины миряк – привидение в облике покойника, который является

живым людям.

МЛЙЛКО – дух, обитающий в безлюдных местах.

«Млиться», «млеться» означает «представляться, чудиться, видеться», соответственно,

млилко – дух, который может почудиться человеку в опасном, пустынном месте (Вятск.),

МОДОВЕЙКО, МОДОВЕЮШКО, МОДОВОЙ, МОДОЖИРКО, МОДОЖИРУШКО –

домовой.

МОДОВИХА – домовой дух в женском обличье.

Модовой, модовейко – «перевернутое» в целях табуирования название домового духа

(произносить истинное имя домового считалось нежелательным).

МОКОША, МОКУША – дух в облике женщины, появляющийся в доме, на подворье;

знахарка, колдунья.

«Ой, мокуша остригла овец!» (Олон.).

Упоминание о мокоше, мокуше в материалах XIX-XX вв. ограничены несколькими

районами России. Для жителей Вологодчины мокоша – женщина с большой головой и

длинными руками. Появляясь в избе по ночам, мокоша прядет оставленную без

благословения кудель (Волог., Новг., Онеж.).

Наиболее подробно мокоша (мокуша) охарактеризована в поверьях Олонецкого края: она

любит прясть (иногда при этом издает звуки – щелкает веретеном по косяку двери); кроме

того, мокуша стрижет овец, а будучи недовольной чем-либо, выстригает немного волос и

у хозяев.

В XVI в. (и, по-видимому, в древней и средневековой Руси) мокушей именовали знахарку,

колдунью: «В одном худом номоканунце XVI в. духовник спрашивает женщину: «Не

ходила ли еси к Мокуше?»» [Гальковский, 1916].

По своему облику и «занятиям» мокоша (мокуша) схожа с кикиморой, марой, мокрухой:

это, прежде всего, «божество-пряха», от нее зависят судьбы обитателей дома.

Однако в поверьях мокоша более определенно, чем, например, кикимора, связана с

овцеводством (она «метит» овец); связана она и с водой, влагой (отчего ее иногда и зовут

мокрухой).

Само название мокоши позволяет соотнести ее с Мокошью, одним из верховных божеств

восточнославянского пантеона. Изучая олонецкие поверья, Е.В. Барсов приходит к

выводу, что, как и Мокошь, мокоша – «покровительница овцеводства, прядения и вообще

бабьего хозяйства». Он полагает, что требы [жертвы] Мокоши (как и мокоше)

заключались __________в том, что при стрижке овец в ножницах на ночь оставляли по клоку шерсти

[Барсов, 1894].

В.В. Иванов считает мокошу трансформацией женского восточнославянского божества

Мокоши (выделяя в этих названиях тот же корень, что и в словах «мокрый», «мокнуть») и

предполагает, что соответствующий женский образ является общеславянским,

сопоставимым с образом Матери-Сырой Земли [Иванов, 1976].

Мокошь, по-видимому, «женское воплощение водной стихии» [Иванов, 1976] (а точнее –

земли в единстве с водой); она распоряжается влагой, плодородием, увеличением стад,

«бабьим» домашним хозяйством; жизнью, судьбами людей.

Достаточно точно охарактеризовать взаимосвязь образов прядущей в доме мокуши и

верховного божества Мокоши пока трудно. Вполне вероятно, что мокуша поверий XIXXX

вв. – это не «выродившаяся» Мокошь, но женское божество, ведающее жизнью,

плодородием, представления о котором (наряду с почитанием Матери-Земли)

существовали издревле. Эти представления могли послужить и основой для

формирования в I тысячелетии н. э. образа верховного женского божества Мокоши

(трансформировавшегося затем в образы Параскевы-Пятницы, Покровы, Богородицы) и

основой для формирования представлений о целом ряде женских мифологических

персонажей (русалка, кикимора, мокруха, удельница), облики и «занятия» которых во

многом похожи.

МОКРУХА – дух в облике женщины, появляющийся в доме.

Мокруха упоминается в поверьях Новгородчины и Вологодчины. По своему облику и

характеристикам она схожа с мокошей, кикиморой, Марой. Это дух, который появляется в

избе по ночам. Мокруха любит прясть. И в названии, и в описаниях мокрухи

подчеркивается ее связь с водой: по поверьям, она всегда оставляет мокрое пятно на том

месте, где посидела.

МОХОВИК, МОХОВОЙ – лесной дух, обитающий среди мха; дух, обитающий в моховом

болоте.

«Собрались все бесы до кучки: водяной, лесовой, полевой, моховой» (Смол.).

Сведения о моховиках немногочисленны. В Олонецком крае говорят, что моховик –

самый маленький из лесовиков, подчиненных старшему лесовику – великану, лесному

царю.

На Вологодчине считали, что моховики – «маленькие, в четверть аршина старички, так

что они могут прятаться во мху, им и питаются» [Черепанова, 1983].

По поверьям Смоленской губернии, моховой – дух, обитающий в моховом болоте.

Н

НАВЬ, НАВЬЕ, НАВЬИ, НАВЬЯ, НАВЫ – покойники.

Навье – название покойников, засвидетельствованное еще в летописи и сохранившееся в

ряде районов России вплоть до XIX в. (древнерусское «навь» от славянского navъ из

индоевропейского nanu – вид погребального обряда).

Покойники-навьи в поверьях и древней, и современной Руси наделены способностью

«жить» после смерти. Так, для навий, по свидетельствам XIII-XIV вв., топили баню в

Чистый четверг Пасхальной недели, приглашая покойников мыться. При этом на пол бани

насыпали пепел, а обнаружив на пепле следы, напоминающие птичьи, считали, что навьи

были в бане: «Приходили к нам навья мытися!»

Покойники-навьи, по поверьям, могли посещать дома своих родственников, они отмечали

большие годовые праздники. На юго-западе России четверг Пасхальной недели

именовался «навскйй великдень, Пасха мертвецов»: покойники в это время отправляли в

церкви праздничную службу. «Навским днем» в некоторых районах России называли

Радуницу, один из главных поминальных, родительских дней, когда обязательно ходили

на кладбище, захватив с собой еду и питье (ими делились с покойниками).

Традиционно считалось, что умершие влияли на бытие живых людей, помогали им или,

наоборот, вредили – например, разносили болезни (согласно летописному свидетельству,

эпидемия 1092 года в Полоцке была вызвана нашествием навий).

В целом навьи Древней Руси характеризуются, видимо, сходно с покойниками в

верованиях XIX-XX вв. (см. ПОКОЙНИКИ): это «живые», двойственные в своих

проявлениях существа, поведение которых во многом определяется родом их смерти

(естественной или безвременной, неестественной). Поэтому, хотя Б.А.Рыбаков [Рыбаков,

1987] и видит в навьях только «чужих», «зловредных» мертвецов, отличных от «своих»,

предков, достаточного основания для такого жесткого разделения, думается, нет.

НАВНОЙ, НАМНОЙ – дух, появляющийся в доме и «наваливающийся» на людей;

домовой.

«Не ложись у порогу – навной перешагнет» (Твер.).

Навной, намной – одно из наименований домового духа, ночью «наминающего» людей к

переменам в их судьбе; он может показываться в облике призрака, тени, но при этом

оставляет весьма материальные следы – синяки на теле человека (Твер.), что «предвещает

несчастья» (Яросл.).

В варианте названия домового – навной – очевидна связь со словом «навь» (навье) –

«мертвец, покойник» [Черепанова, 1983]. Это свидетельствует о связи образа домового

духа с культом предков. Нередко домовой в поверьях прямо являет собой покойника (см.

ДОМОВОЙ), что и отражено в названии навной.

НАВПА – водяной-полурыба (см. ВОДЯНОЙ).

Название навпа (включающее «навь» – покойник), по-видимому, характеризует водяного

как покойника, умершего.

НАЛЕТ – нечистый дух, прилетающий к женщинам змей, оборачивающийся человеком

(см. ЗМЕЙ).

«Налет может иметь вид «огненной метлы» (Влад., Яросл.).

НЕ-БОГ, НЕ НАШ, НЕ СВОЙ ДУХ – нечистый дух, который противостоит Богу или

принадлежит к иному миру, Дьявол, Сатана; черт.

НЕВЕРНАЯ, НЕ НАША, НЕПРИЯТНАЯ, НЕСВЯТАя СИЛА – нечистая сила.

НЕВЕЯ – лихорадка; старшая из лихорадок, «сестер Иродовых». «Мне имя Невея: Невея

же сестра им старейшая, плясовица, которая усекнула главу Иоанна Предтечи, и та всех

проклятее: поймает человека, и не может тот человек жив быть» [из заговора] (Влад.).

Невея, по-видимому, означает мертвящая (от «навь, навье» – покойник). Согласно

поверьям ряда районов России, Невея, отсекшая голову Иоанну Предтече, – старшая и

самая опасная для человека лихорадка (см. ЛИХОРАДКА).

НЕВИДЕНЬЕ – привидение.

НЕВИДИМКА, НЕВИДИМКО __________– нечистый дух; проклятый, потерявшийся человек,

попавший «в присягу» к нечистой силе; черт, Дьявол.

По поверьям Пермской губернии, любимые проделки невидимки – забрать потихоньку

съестное или незаметно встать на запятках свадебного поезда, отчего лошади остановятся.

В. Даль отождествляет невидимку с домовым. Однако перечень «забав» невидимки более

характерен не для домового, а для подвластных нечистым духам проклятых, пропавших

без вести людей (см. ПРОКЛЯТЫЕ, НЕВИДИМЫЕ). Это позволяет предположить, что

под названием невидимка подразумевается проклятый, умерший безвременно человек,

облик которого в поверьях может смешиваться с обликом домового духа.

Невидимками именуют и различных нечистых духов, для людей при обычном течении

жизни невидимых.

НЕВИДИМЫЕ, НЕВИДИМАЯ, НЕВИДАННАЯ СИЛА – невидимые проклятые,

похищенные, пропавшие без вести люди; нечистая сила.

«Невидимая сила, худая и хорошая, есть везде» (Болот.); «Невидимые – это водяной,

байники» (Волог.); «И станет земле тяжело от невидимых поселенных людей» (Новг.).

Русские крестьяне верили, что окружающий их мир насыщен разнообразными силами,

существами: это и лешие, водяные, домовые и т.п., и нечистая сила не вполне

определенного облика. Все они сосуществуют с человеком, могут влиять на жизнь людей,

но часто при этом остаются незримыми, невидимой силой: «Бывает, ночуешь у костра:

шумит, гремит, угли раскиданы – и никого нет» (Мурм.).

В некоторых районах России под невидимыми подразумеваются «тайные люди», то есть

проклятые, похищенные нечистой силой, пропавшие без вести люди, а также погубленные

матерями младенцы. Эти невидимые лишены погребения и незримо скитаются по земле,

избывая отпущенный им срок жизни, который прервала безвременная смерть, Обычно они

попадают в подчинение к нечистым духам (в основном к лесовикам), живут у них и

растут, исполняя различные поручения (отправиться в деревню, стащить

неблагословленные еду или питье, затеять драку, раздуть пожар и т.п.): «Живут в лесу, с

незнакомым все народом, это все тоже проклятые, выходит. Робить их там заставляют –

что бабы не благословясь оставляют – их дело стащить... Особливо, бают, тяжело тащить

хлеб из печи, коли баба не благословясь его посадит: им ведь и горячо, а утащить-то надо,

чтобы не заметили...» (Волог.).

Живые люди находятся как бы в постоянном окружении невидимых людей (или просто

невидимых), свободно проникающих в дома, сидящих за столом на свадьбах и похоронах

в ожидании неблагословленной добычи, собирающихся в банях на посиделки: «Их там <в

бане> много собиралось: кто лапти плетет, кто прядет» (Новг.).

Облики невидимых людей в поверьях часто смешиваются с обликами нечистых духов:

невидимые не только служат им, но и сами могут стать лешими, водяными и т.п.; в

рассказе, записанном на Новгородчине, невидимые «уводят» к себе проклятую девочку.

Невидимый иногда становится зрим, принимает облик человека, и тогда его можно

«обернуть», вернуть к людям, если быстро накинуть ему на шею крест и крепко держать

после этого (считалось, что «обернуть» невидимого можно и если выстричь ему волосы

«крестом»).

По современным рассказам, записанным на Новгородчине, мир постепенно заполняется

«невидимыми поселенными людьми» (главным образом – погубленными детьми; домами

им служат деревья). Тяжесть огромного числа невидимых давит на землю, отчего

становятся ниже холмы и пригорки, изменяется ландшафт.

По мнению крестьян многих районов России, «по-настоящему» (в определенный Богом

срок) невидимых убивает грозой: «Когда им смерть приходит (от Бога-то должна быть

смерть, когда б они были непогубленные), то их Господь убивает грозой. Поэтому и

деревья разбивает, где они живут» (Новг.). В рассказе, записанном в той же Новгородской

области, «погубленного некрещеного», который не зримо живет, растет в родных местах,

должно «убить грозой» на Петров день. Невидимый хочет, чтобы его схоронили, а для

этого накануне Петрова дня сбивает с привычных тропинок, «заводит» в лесу соседа

мужика, появляется перед ним в обличье молодого человека лет семнадцати и объясняет,

кто он: ««Я всех, говорит, в этом селе знаю. Я барыни сын. Она пригуляла меня без отца, а

на родах взяла и погубила. А мне, говорит, смерть была от Бога назначена в

семнадцатилетнем возрасте. Видишь, если б мать меня живого пустила, я бы дожил

только до семнадцати лет... Теперь, говорит, моя смерть приходит, меня убьет грозой все

равно. Я тебе скажу, где меня убьет. От реки там будет такой красивый бугорок,

заметный. Вот я на этом месте буду, и зайдет в Петров день балчина, и с громом. И убьет

меня и сожгет». – «Ведь человека так грозой убивает, а тело не сжигает». – «А меня,

говорит, сожгет. Ты сколоти ящичек и возьми сходи мой пепел. И снеси на кладбище

зарой как будто похорони». Так мужчина пообещал ему, конечно. Но спрашивает: «А как

же ты кормишься?» – «А я кормлюсь, что у матери есть – то хожу и беру. Потому что там

ничего не перекрещено… Знаю всех на родине, я всех своих знаю. Всех соседей, всех – и

старых, и малых знаю...»

Петров день зашел. День хороший стоит, ясный. «Ну, думает мужик, может быть, мне

привиделось все это. Какой тут дождь будет!..» Ау, немного годя появились облака на

небе... И гром загремел. От гроза вдарила. После мужчина пошел, бугорок нашел, все.

А о матери этот парень сказал так: «Пускай она признается, что меня погубила... Чтоб она

на этом свете пострадала, а то на том свете будет плохо за меня. Нельзя детей губить».

<... > А теперь некрещеных скольки! Вот за то и деревьев битых! А их скольки

некрещеных погубленных!» (Новг.).

НЕГОДНЫЕ – нечистая сила.

«Целая толпа негодных прошла мимо его с покойником на руках» (Волог.); «У вас украли

дочь негодные» [из сказки] (Нижегор.).

НЕДОБРИК, НЕДОБРЯШКА – нечистый дух; черт.

«Недобрик принимает вид животного и человека; «заводит» пьяных, соблазняет на грех,

например убийство» (Пек.); «Весь в волосу, ровно недобряшка» (Костр.).

Недобрик означает «недобрый, лукавый нечистый дух». «Недобрый, в ком или в чем нет

добра, любви или пути, проку» [Даль, 1881]; это одно из распространенных

табуированных названий черта.

НЕЖИТЬ – нечистая сила.

«Нежить не живет и не умирает» [Даль, 1881].

В. Даль полагает, что нежить – «это ни человек и ни дух, жильцы стихийные», к которым

относятся леший, водяной, русалка, полевой, домовой, кикимора. Таким образом, к

нежити, по В. Далю, не относятся, с одной стороны, сверхъестественные покойники

(упыри, еретики и т.п.), а с другой – черти, бесы. Такая традиция толкования слова нежить

продолжена в ряде исследований. И. В. Карнаухова, например, считает, что нежить – это,

прежде всего, лесные и водяные «хозяева», но, кроме того, и домовой, банник, обдериха:

«Нежить не принадлежит к классу чертей или бесов, от которых нельзя ждать добра,

которые всегда одинаково злобно настроены по отношению к человеку. Часто она несет

функцию морального воспитателя человечества и наказывает за совершенное зло или

награждает за содеянное добро. <... > Будучи хозяевами определенной территории, все эти

духи требуют безукоризненного порядка, точного подчинения всем правилам и глубокого

почтения к себе, в пределах их владений. Но, стоя на грани между добром и злом, эти

духи часто озорничают бессмысленно и зло». Нежить живет в местах, населенных

людьми, в тесном общении с ними, «усваивает некоторые формы человеческих

взаимоотношений» [Карнаухова, 1928].

Необходимо отметить, что слово нежить достаточно редко употребляется русскими

крестьянами XIX–XX вв., которые обычно пользуются такими названиями, как нечистая

сила, невидимые, шишки и т.п. (под этими названиями могут подразумеваться

практически все нечистые духи и даже покойники). Кроме того, многие нечистые духи

(особенно домовые) – и «хозяева» определенных мест, и покойники одновременно; порою

они воспринимаются и как черти, бесы. Поэтому, хотя наименование нежить – «неживой»

(не-человек), «не наш» (иной) (отмеченное еще М.В.Ломоносовым) и отражает

существенные стороны представлений о нечистой силе, изложенная выше классификация

(нежить и прочие духи) кажется в достаточной степени насильственной, а наиболее точно

определяет нежить лишь самое начало статьи В. Даля: это то, «что живет без души и без

плоти, но в виде человека» [Даль, 1881].

НЕЗНАТИ – нечистая сила.

Незнати – «обозначение всего того сонма персонажей, которые... сосуществуют рядом с

человеком, вмешиваясь в его жизнь, но оставаясь недоступными пониманию и

непосредственному восприятию» [Черепанова, 1983]. По-видимому, незнати – это, прежде

всего, нечистая сила не вполне определенного облика, а также невидимые («невидимые,

тайные люди») (см. НЕВИДИМЫЕ).

НЕКОШНОЙ, НЕКОШИХА, НЕКОШНА, НЕКОШНАЯ СИЛА, НЕКОШНЫЙ,

НЕКОЩНОЙ – нечистый дух; черт; нечистая сила.

«Некошной пошутит – чего не нашутит»; «Пестовать ногами некошного» – качать ногами

[Даль, 1881]; «Некошной водит» (Новг.); «Некошной тебя уж утащил» (Киров.);

«Некошна берет кого-либо [кто-либо бесится]» (Перм.); «Вот чертиха да некошиха да

разодрались, расцарапались. Чтобы вы так же дрались да царапались» [из заговора] (Арх.).

Некошной означает «плохой, некрасивый, злой, бесовский, презренный». Возможно, это

название произошло от церковнославянского «къшь» (жребий), «къшити» (бросать

жребий), т.е. буквально некошной – «без жребия, обездоленный». Возможно также, что

некошный – «бескостный». Соответственно некошная сила, некошной – табуированное

название нечистой силы, черта, которое характеризует их как существ, принадлежащих к

иному миру, неприглядных и вредных.

НЕМЫТИК, НЕМЫТЫЙ, НЕУМЫТЫЙ – нечистый дух, черт; Дьявол.

«Произносить слово «черт» грех. Скажи его в недобрый час, а он и явится. Обыкновенно

слово заменяют словами немытый или лукавый» (Новг.); «Моя мама всегда говорила:

лишнюю ложку положишь – немытый [черт] или леший садятся есть» (Волог.).

Черт предстает неумытым, как существо нечистое, принадлежащее нечеловеческому и

греховному миру. Противопоставляя себя этому миру, крестьяне почитали необходимым

умываться не только утром, но и перед каждой едой. «Не умывшись, пусть хотя бы

несколькими каплями воды, человек не должен идти на пасеку, которая считается

священным местом, и не смеет присутствовать при ритуальных действиях, например при

добывании огня трением. Неумытому человеку опасно пускаться в путь на лошадях:

может случиться несчастье. У севернорусского населения Владимирской губернии

существовало поверье, что неумытых убивает молнией» [Зеленин, 1991]. По

распространенным представлениям, Илья Пророк преследует и «неумытую» нечистую

силу, стремясь поразить ее молниями.

НЕПРИЯТНАЯ СИЛА – нечистая сила, черти.

«Да он, видно, знается с неприятной силой» (Олон.); «Овдотья в церковь не ходит – на

духу не бывала. Икон не подмывала; люд и пуще стали домекати, что Овдотья знается с

неприятною силой» (Костр.); «Из воображаемых героев этой неприятной силы,

примечательнее прочих: дворовый, лесной и водяной» (Арх.) [Харитонов, 1848].

НЕПРИЯТНЫЙ – бес, черт.

НЕЧЕЛОВЕКОВАТЫЙ – нечистый дух, черт.

Нечистый дух, черт, по общераспространенным поверьям, может принимать облик

человека, но в то же время он всегда чем-то отличается от людей, «нечеловековат».

НЕЧИСТАЯ СИЛА – таинственная сила, которая может проявляться повсеместно,

вредить и приносить пользу; собирательное название леших, водяных, русалок, домовых,

чертей и прочих нечистых духов.

«И всякие нечистые духи расскакалися и разбежалися от меня, раба Божьего < имя >,

восвояси, водяной в воду, а лесной в лес, под скрыпучее дерево, под корень, а ветряной

под куст и под холм, а дворовый мамонт насыльный и нахожий, и проклятый дьявол и

нечистый дух демон на свои на старые на прежние жилища...» [из заговора] [Майков,

1869]; «Декозаться, дурачить, запутывать, сбивать говорится только о нечистой силе,

водяном, лешем, который __________выкидывает разные штуки над зашедшим в лес человеком» (Ю,

Сиб.); «Черт, по-видимому, любит баню и постоянно в ней водится; на этом основании

крестьяне говорят, что роженицу в бане на час нельзя оставить – нечистая сила удавит»

(Яросл.).

Под названием нечистая сила обычно объединяются разнообразные лешие, водяные,

полевые, домовые и пр. духи, «хозяева», а также черти, бесы и не вполне определенного

облика существа (бука, блазнь, млилко, памха и т.п.). Порою к нечистой силе

присоединяются и покойники, наделенные по смерти сверхъестественными

способностями. Короче говоря, нечистая сила – это силы и существа, вера в которых, в

общем, «старше» христианства и которые стали почитаться «нечистыми» после

христианизации Руси.

«До христианства в представлении славян, надо полагать, не было силы «нечистой» и, уж

конечно, «рати Христовой», – отмечает Н. И. Толстой, – а была лишь одна

сверхъестественная сила, имевшая довольно неясные и расплывчатые формы и

населявшая, по верованиям славян, весь окружавший мир» [Толстой, 1976].

Само понятие «нечистый» имеет в верованиях крестьян несколько оттенков. Это и

буквально «грязный», и «нечеловеческий», и «лишенный внутренней чистоты,

истинности, святости», «противостоящий чистому и освященному». Обычно

представления о внешней и «внутренней» чистоте совпадают: «Чистоту восточные

славяне считают признаком в основном не физическим, а моральным. Об этом

свидетельствует уже сам язык: русские называли все нечистое словом поганый, которое

раньше означало «языческий, загрязненный языческой кровью» (лат. paganus) [Зеленин,

1991]. Тем не менее, нечистый в крестьянских поверьях – это не однозначно «поганый»,

но и «таинственный, насыщенный разнообразными силами»: «Нечисто большею частью

бывает в глухих местах, в которых испытываешь что-то особенное, жуткое. Таковы,

например, лесные овраги, омуты у речек, запустелые здания; или места, где совершилось

какое-либо ужасающее обстоятельство: удавление, самоубийство и что-нибудь такое»

(Вятск.).

Дохристианские сверхъестественные силы были разнообразными силами окружающего

людей мира; силами плодородия, дарующего жизнь, или, наоборот, силами уничтожения.

Это, в сущности, силы земли, леса, воды, а также колдовские, таинственные силы,

подвластные волхвам, ведьмам; стихийные силы судьбы.

Вода, земля в веровании XI–XII вв. и в поверьях XIX в, часто предстают живыми,

наделенными чувствами и волей, испускающими разнообразные влияния,

воздействующими на жизнь людей. В то же время они населены различными существами,

которые могут распоряжаться «лесными и водяными силами» и тоже влияют на бытие

человека. Представления о таких существах более определенны, представления же о

пронизывающих весь мир таинственных силах сохраняют некоторую расплывчатость по

крайней мере со времен Древней Руси: «Область неизвестного, таящегося за пределами

знаний человека... представляется ему чем-то таинственным, странным, неизведанным; он

боится этого неведомого ему мира, но в то же время благоговеет перед ним, хотя и

называет тайную силу нечистою. <... > Но эта сила может вредить или приносить пользу

во всех обстоятельствах его жизни, которых он сам объяснить не может» [Запольский

1890].

Пока трудно доказательно утверждать, предшествовали расплывчатые представления о

нечистой силе конкретным или нет. Важно, что и те и другие воззрения сосуществуют от

XI до XX в.

Само название нечистая сила искони обозначало, по-видимому, сверхъестественную силу

расплывчатой формы, лесную, водяную и т.п., понятия о которой оформились в

конкретные образы лешего, водяного. Типологически лешему, водяному предшествует

именно лешая сила, водяная сила (упоминаемая в русских заговорах XVII в.) [Черепанова,

1983].

Необходимо отметить, что несколько неопределенное представление о нечистой силе в

полной мере сохраняется и у крестьян XIX-XX вв. С одной стороны, эта «сила» в

поверьях порою трудно поддается описанию (таковы, например, образы буки, встречника,

мана, памхи и т.п.), а иногда и вообще никак конкретно не именуется. В повествовании,

записанном на Терском Берегу Белого моря, встреча с нечистыми описывается так:

«Олень все тянул путника в лес. А там куст березовый, а в кусту женская голова, и волосы

долгие по ветру развеваются» (путник падает в обморок).

Действия подобных неясно характеризуемых персонажей (нечистой силы) в поверьях XIX

в. часто описываются в безличной форме: с каменки «разит каменьями»; «стукочет,

кричит» на вышке (Новг.); «бросает» на пол ночующего в лесной избе (Олон.). Такая

тенденция к неопределенности усиливается в повествованиях XX в.: караулящего трактор

мужика «дергает» за одеяло (Новг.); в сумерки на сенокосе «ляскает» (Новг.); в лесу

«поет», «чудит», «шумит», «свистит, кидается головнями» (Мурм.) и т.д. Установить,

какое именно существо производит все эти действия, возможно далеко не всегда, по

крайней мере, без насилия над традицией, верованиями в их конкретном бытовании: это

именно нечистая сила, таинственная, опасная, иногда и благодетельная.

Неопределенность понятий о нечистой силе обнаруживается и в представлениях о

конкретных мифологических персонажах, объединяемых этим названием: нередко,

будучи формально разными, они смешиваются, именуются и действуют одинаково.

Например, шишига – и нечистая сила вообще, и черт, чертовка, домовой, лешачиха,

русалка. «Шишок» может обозначать и лешего, и банника, и овинника, и черта, а чертом

часто называют водяного. И водяные, и лешие могут обитать в болоте [Ушаков, 1896];

болотные демоны смешиваются с водяными и лешими и называются при этом чертями

[Толстой, 1976].

Нечистой силой в разнообразных формах насыщен, по поверьям, не только окружающий

крестьян мир природы: она постоянно присутствует в доме, в любой момент готова войти

в оставленную непокрытой кадку с водой, в зевающий и не перекрещенный рот. Вообще,

как полагали жители Вологодчины, «у каждой хаты, то есть у каждого строения, как и у

каждого человека, есть свой нечистый – хозяин», По мнению многих крестьян, нечистый

дух, черт всегда сопровождает человека, незримо находясь за его левым плечом (ангел-

хранитель – за правым).

Представления о нечистых в доме, о «нечистом-хозяине», по-видимому, отразили

двойственные, дохристианские понятия о сверхъестественной силе как о неизбежно и

необходимо сопутствующей жизни человека. Существенно, что нечистые, обитающие в

избе, могут, по поверьям, не только вредить, но и следить за поведением людей,

направлять его.

Так, необходимо «вымыть руки перед едой. Если же кто, говорят крестьяне, не будет мыть

рук перед едой, то за столом с тем человеком будет сидеть сам нечистый и помогать ему в

еде». Если же воды поблизости нет, то народный обычай повелевает «вместо умывания

трижды подуть на руки, чтобы согнать нечистых с рук». Во время еды нечистая сила, по

верованиям крестьян, находится под полатями, «но если кто-нибудь из присутствующих

за столом будет ругаться или сквернословить, то нечистые подходят к столу, плюют в

блюдо и подменивают на место хозяйского хлеба свой – «неблагословленный» (Волог.).

Обычно крестьяне не просто «открещивались» от двойственной в своих проявлениях

нечистой силы, но помнили о ее постоянном присутствии, стремились вести себя так,

чтобы не раздражать ее, не привлекать лишний раз, а порою старались и заслужить

расположение домовых, леших, водяных «хозяев-нечистых», заручиться их помощью. Об

этом же свидетельствует одна из распространенных в XIX в. поговорок: «Богу молись, а

черта не гневи».

Расплывчатость понятий о нечистой силе, предполагающая открытость для

разнообразных трактовок, отсутствие ясных научных ответов на многие тревожащие

людей вопросы способствовали сохранению представлений о сверхъестественных силах и

существах как о неизменно присутствующих в мире, влияющих на человеческое бытие,

несмотря на изменение социально-исторических условий, уклада жизни людей. В

повествованиях середины и конца XX в. нечистая сила может принять облик избачихи и

председателя колхоза, неожиданно появиться в пальто и шляпе (подобно грозному

представителю власти), «увести» гудком машины; порчу «притягивают» телеграфные

провода и т.п.

НЕЧИСТИКИ, НЕЧИСТЫЕ, НЕЧИСТЫЕ ДУХИ, НЕЧИСТЬ – нечистая сила; лешие,

водяные, домовые и прочие духи; черти, бесы.

«Ко всякому человеку приставлен нечистик» (Пек.); «В четвертый пар в баню не ходи:

там нечистики моются» (Калин.); «Нечистый в образе свиньи прибежит с хрюканьем, или

вообще скотская душа встанет, словно живая, и начнет ходить по амбару» (Сургут.);

«Произносить слово «черт» считается грехом, особенно ночью, в лесе, потому и

заменяется оно словами «нечистый», «рогатый»« (Волог.); «Есть особые колдуны,

которые знаются с нечистым духом» (Волог.).

НосАк – огненный змей; нечистый, оборачивающийся змеем.

Носак прилетает по ночам в избы своих избранников, приносит им хлеб и все, что

необходимо в хозяйстве (Петерб.) (см. ЗМЕЙ).

НОЧНАЯ, НОЧНИЦА, НОЧНИЦА-ПЕРЕНОЧНИЦА – бессонница; детская болезнь;

персонификация ночной бессонницы у детей.

«Ребенок лишится сна или на него нападут «криксы», «ночница», и он может заболеть и

умереть» (Арх.); «Доченька, не ложись спать, когда заря; может ночница пристать!»

(Лен.); «Из-под кровати как бы женщина поднялась и в дверь ушла. Это, говорит, ночная

ушла. Ребенок сразу спать стал» (Мурм.).

Детская болезнь, сопровождающаяся бессонницей и плачем, могла представляться живым

существом, женщиной, которая нападает на ребенка ночью и мучает его.

Женщина-болезнь, ночница, в поверьях схожа с полуночницей (см. ПОЛУНОЧНИК,

ПОЛУНОЧНИЦА). Однако, согласно верованиям ряда районов России, она особенно

опасна не в полночь, а на закате солнца, может «пристать» к спящему в это время

человеку. Спать на закате считалось во многих районах России вредным; по поверьям,

«перелом времени», когда угасает солнце и день сменяется ночью, сопровождается

появлением и активизацией «сумеречных», «ночных» существ, угрожающих людям.

Детскую болезнь ночницу лечили в том числе с помощью заговоров, порою обращаясь в

них к заре с просьбой забрать, «увести» порожденную ею ночницу: «Заря-заряница,

возьми свою ночницу на сей время, на сей час, на сию минуту!» (Лен.).

НОЧНОЙ ПЕРЕПОЛОХ – испуг ночью во сне от дурного глаза или нечистой силы (см.

ИСПОЛОХ).

«Навстречу Марье и Маремьяне нечистые духи, и переполохи и родимцы» [из заговора]

(Арх.).

О

ОБДЕРИХА, ОДЕРЫШЕК – дух бани в облике женщины.

«Обдериха – она в бане живет, задирает человека» (Арх.); «Обдериха виновата, коли

после бани прикинется болячка» (Арх.).

Как и байниха, байница, обдериха – «хозяйка» бани, но почти всегда опасная для

находящихся в бане людей. Она душит, «задирает» моющихся: «Сидим, тетка-то не идет

из байны. Говорю, винно, обдериха задрала» (Арх.).

Облик обдерихи подробно не описан. По поверьям Русского Севера (в основном

Пинежского района Архангельской области и Печорского края), обдериха обитает под

банным полком. В полночь она может «кошкой повидеться, глаза широкие» [Черепанова,

1983]. Как и другие банные «хозяева», обдериха подменивает детей, которые оставлены

без присмотра (см. ОБМЕН).

В одной из севернорусских быличек обдериха схожа с проклятой: когда на нее

накидывают крест, она обращается в девушку. В другом рассказе, также записанном на

Русском Севере, обдериха спасает девушку: «Шли девки по малину, проходили погост.

Увидали – лежат кости. А одна озорная и говорит: «Кости-кости, приходите к нам в

гости!» Ну на вечер в избу, где девки шили, и пришли парни. Незнакомые, неведомые и

откуда незнамо. А все веселые, пряниками кормят, играют, дролятся. Вот одна девка в

красный угол отошла, под икону стала и видит, что зубы у них железны, а в сапогах кости.

Она и говорит:

– Девушки, я до ветра пойду.

А парни ее не пущают. Она и говорит:

– Хоть косу дверьми прищемите, да пустите.

Они ей косу дверьми прищемили, а она косу срезала да бежать. А за нею уже догоня.

Кости догоняют, съесть хотят. Забежала она в байню, заплакала, замолилася:

– Обдериха-матушка, спрячь меня.

Обдериха ее и спрятала, камышком прикрыла, паром запарила. Кости в байню вбежали –

ан нет ничего. Тут петух запел, они и рассыпались» (Арх.).

Оговорим, однако, что упоминания о таких благодетельных действиях обдерихи

единичны.

Опасаясь обдерихи, крестьяне старались не мыться в одиночку, поздно вечером,

соблюдали определенные правила поведения в бане (см. БАННИК). Однако, по

имеющимся пока материалам, появление обдерихи может быть и ничем не мотивировано:

она персонифицированная опасность, подстерегающая людей в жарко натопленной,

душной бане.

ОБМЕН, ОБМЕНЕК, ОБМЕНЕННИК, ОБМЕНЕННИК, ОБМЕНЕННЫЙ, ОБМЕНЕНОК,

ОБМЕНЕНЫШ, ОБМЕНОК, ОБМЕНЫШ – ребенок нечистого духа, подмененный на

человеческое дитя.

«Занесешь ребенка в байну, так одного не оставляй, а то робенок обмененный стане»

(Арх.); «В бане одного оставляли, так лешаки и обменяли» (Арх.); «Подвернул ему

обменка черт. Етот обменок топерече, не могут ничем ни накормить, ни напоить» (Вятск.).

По общераспространенным представлениям, почти все нечистые духи (домовой, банник,

обдериха, леший, черт) могут подменять и похищать детей. Такое подменяющее детей

существо иногда именуется «обмениха» (Онеж.). Поскольку крестьянки нередко рожали в

бане, банные «хозяева» (а также домовой, черт) считались особенно опасными для

младенцев. Они всеми силами старались залучить малыша к себе, тем более пока он не

был окрещен, В баню для родильницы приносили образ. «Если крайняя нужда заставляла

бабку отлучиться, то она ставила, благословясь, в угол голик или посох, заставляя его

беречь родильницу и ребенка» [Авдеева, 1842].

Нечистая сила, домовой, леший могли похитить, подменить и ребенка постарше, которого

не перекрестили на ночь или не сказали «Будь здоров» при чихании, а также детей,

проклятых, обруганных матерью под горячую руку.

Крестьянских ребят нечистики уносили без следа или подкладывали на их место своих

детей. Такой обмененок был уродлив, плохо рос, не говорил до семи лет, или «не

обнаруживал признаков разума» до одиннадцати лет, беспрерывно требовал есть, кричал,

«имел одну голову без тулова, ел по крынке молока и по житнику в час» (Сев.). Но при

этом нередко отличался устрашающей силой, «был силен как конь» (Арх.). (Ругаясь,

крестьяне называли обменятами и обычных, но шумных, непослушных детей, а также

ленивых, неуклюжих людей.) Нередко обмененок представлял собой полено, чурку или

головешку, обращенную нечистой силой в младенца. Обменята жили недолго, старались

убежать в лес, но иногда годами оставались в зыбке, вконец измучив обмороченных

нечистой силой крестьян.

По поверьям некоторых районов России, обмененок мог расти почти неотличимым от

обычных детей. В Вятской губернии, например, считали, что обмененок лешего от

рождения наделен колдовскими способностями. Он вырастает очень деятельным

человеком, приносит родным достаток, но при этом мало бывает дома. Такой обмененок

стремится умереть скоропостижно, чтобы избежать церковного напутствия. По смерти он

становится еретиком, то есть не находит успокоения, «пока не истлеют его кости».

Унесенные нечистой силой крестьянские дети продолжали, по поверьям, жить и

воспитываться у домового или лешего (см. ПРОКЛЯТЫЕ). Они пополняли их семьи,

попадали к ним «в присягу», в подчинение.

Чтобы избежать подмены, роженицу и ребенка первое время после родов старались не

оставлять одних. Младенца стремились побыстрее окрестить, а до крещения в избе все

время горела свеча. Но и позже, если малыша приходилось оставлять одного, принимали

меры предосторожности – втыкали в притолоку у двери нож, а у порога или под зыбкой

оставляли «веник-сторож», клали под зыбку топор и т.п.

Некоторые крестьянки считали предосудительным грубо ругать, тем более проклинать

детей (особенно вечером), однако часть матерей все же не придерживалась такого

правила.

Есть и способы вернуть обмененного нечистой силе, получив обратно свое дитя. Одни из

них – бить обмененыша прутьями ольхи перед горящей печью. Тогда невидимая

«хозяйка» дома (печи?) сжалится над своим ребенком и отдаст украденного [Харузина,

1906].

Однако, прежде чем возвратить обменыша нечистой силе, нужно обнаружить пропажу

«настоящего» ребенка. В многочисленных рассказах о проклятых, похищенных и

обмененных детях глаза их родителей словно бы застилает колдовская пелена. Так, на

Русском Севере популярен сюжет, в котором унесенная и воспитанная лешим проклятая

дочь вырастает, выходит замуж, возвращается домой и лишь тогда выбрасывает из зыбки

своего голосящего двойника – младенец оказывается куском дерева.

ОБМЕНИ, ОБМЕНКИ – оборотни.

Обмени и обменки в поверьях Русского Севера сходны с оборотнями. Обмени – существа,

обращенные ведьмами или колдунами в людей, а также ведьмы и колдуны,

превратившиеся в животных, кусты, камни. Обменки – те люди, которые превращены

ведьмами или колдунами в русалок (Сев.).

ОБОРОТЕНЬ, ОБВЕРТЕНЬ, ОБВОРОТЕНЬ, ОБВОРОТЕНЬ, ОБВОРОТЕНЬ, ОБЕРТЕНЬ,

ОБЕРТНОЙ, ОБЕРТУН, ОБЕРТЫШ, ОБЕРТЫШ, ОВЕРТЫШ – предмет, существо,

обернувшееся (обернутое) человеком или, наоборот, человек, обратившийся, обращенный

в кого-либо, во что-либо; колдун.

ОБЕРТИХА, ОБОРОТКА – ведьма, колдунья; оборотень.

«Овертыш был ворон» [из сказки] (Мурм.); «Тут мужик понял, что перед ним оборотень»

(Сургут.); «Ведьма тот же оборотень»; «Оборотнем через дорогу мечется»; «Над пьяным и

оборотень потешается» [Даль, 1881]; «Оборотка будто бы бегает ночью по дворам,

выдаивает коров» (Перм.).

Способностями к оборотничеству в поверьях наделены лешие и водяные, черт, но чаще

всего оборотнями именуются колдуны и ведьмы, а также люди, обернутые колдунами и

ведьмами в животных (см. ВОЛКОДЛАК). Оборотни – -те же колдуны (иногда – нечистая

сила), которые обращаются в разных животных (собак, свиней, кошек и т.п.). «В

проточных водах и особенно часто «на омутах» (глубокие места) встречаются оборотни в

виде рыбы; при этом они обыкновенно «по воде стоят», т. е. хвостом встречу воды»

(Яросл.); «Оборотни – особая порода людей. Мужики чаще оборачиваются в медведя, а

женщины – в свинью» (Сургут.); оборотень подкатывается клубком, клочком сена, комом

снега, овчиной, обращается в камень, клубок ниток, кучу пакли, в собаку, сову, петуха,

ежа [Даль, 1880].

Вера в оборотней и оборотничество была сильна и в древней, средневековой Руси, и в

России XVIII-XIX вв. В XVIII в. Татищев отмечал, что вера в превращения человека в

медведя, сороку, дым «твердо удерживается» и «между подлостью, и между

нерассудными дворянами». «Случаи обращения людей в животных и в деревья до сих пор

считаются у вологодского народа вполне возможными и нередкими, – писал в конце XIX

в. Н. Иваницкий. – Лягушки повсюду признаются обращенными людьми, во многих

местах и медведи. Всего же чаще люди обращаются в волков» (Волог.) [Иваницкий, 1891].

«Оборотиться», «обвернуться» (превратиться) нередко буквально означало

«перевернугься», то есть перекувырнуться через условную границу: по поверьям,

перескочив через нож (двенадцать ножей), веревку, коромысло, ветку дерева, огонь на

печном шестке, человек мог стать зверем, птицей.

«Оборачиваясь», колдун и ведьма как бы переворачивались той стороной своего

существа, которая приобщена к высшим силам мира, к почитаемым зверям, птицам,

рыбам – «предкам, родственникам и покровителям» человека. В повествованиях об

оборотнях грань между человеком и зверем – узенькая полоска ножа, веревки, ветки, в

сущности, она проходит через самого оборотня: он и человек, и животное, птица

одновременно.

Особо склонна к оборотничеству, метаморфозам ведьма, которая легко превращается не

только в птиц и зверей, но и в различные предметы, стихии, становящиеся при этом

«живыми» (правда, обычно это определенные предметы, значимые для крестьянского

хозяйства, – игла, клубок, копна сена и т.п.).

Такая способность к почти универсальному оборотничеству, видимо, отражает давнее

представление о мире как об арене вечной метаморфозы, превращения одной формы в

другую [Штернберг, 1936], где даже неодушевленные предметы – «живые», могут стать

людьми (и наоборот), а смерть не уничтожение, но «переход», превращение человека в

растение, зверя: «Мертвецы обладают способностью оборачиваться и благодаря этой

способности преодолевают затруднения, которые ставит могильная насыпь». «С тех пор

как в уме первобытного человека сложился смысл, что подобный ему человек может

обращаться в различные предметы и существа, для него были разрешены главнейшие

вопросы, которые ставили жизнь и природа. Он понял жизнь природы, генезис вещей и

тайну загробного существования человека» [Смирнов, 1890].

Вера в оборотничество отразила представления о единстве мира, взаимозависимости всего

сущего, которые (естественно, не в форме стройной теории) прослеживаются и в обрядах,

и в сказках, и в поверьях русских крестьян.

Наиболее распространенные формы превращений «собственно оборотней» – волк,

медведь (колдуны); свинья, лошадь, птица, дым, колесо, копна сена (ведьмы), а также

волк, медведь, лошадь (для тех, кто обернут колдунами) (в центральных, северо-западных

и северо-восточных районах России оборотнем часто именуется «человек-волк») (см.

ВОЛКОДЛАК). Отличали животных, птиц – оборотней по необычному поведению, реже –

по каким-то чертам в их облике (белая полоса на шее волка, отсутствие хвоста у сороки).

Обезопасить себя от оборотня можно было, ударив его «наотмашь», покалечив, отрезав

ухо свинье-оборотню, подковав ведьму-лошадь. От оборотней защищал «змеиный топор»

[топор, которым убили змею].

Оборачивание – само по себе колдовское действие. В рассказах об оборотнях они часто

просто рыщут зверем или летают птицей, иногда, правда, и с определенными целями:

испортить человека, посторожить скот, разведать места промыслов. В повествовании из

Вологодской губернии колдунья оборачивается через коромысло, чтобы прогнать овец. В

рассказе, записанном в Сургутском крае, оборотень-купец «ходит налимом», отыскивая в

реке рыбу. Налима вылавливают, но благодаря жене рыбака ему удается ускользнуть

назад, в реку. Вскоре после этого рыбак, приехавший в город, встречается на базаре с

незнакомым купцом, который зовет его в гости, угощает и просит передать жене подарки:

«...купец и говорит мужику: «Отвези, брат, пожалуйста, от меня своей жене подарочек,

что я тебе дам». И начал он тут откладывать мужику разные материи – и шелковы, и

атласны, и гарусны, и разные ожерелья, и серьги, и кольца... Тут мужик не вытерпел и

спрашивает купца: «Скажите же, пожалуйста, кто вы такой будете и за что вы дарите

жену мою?» – «Вот за что я ее дарю, – отвечал купец. – Помнишь ты, как раз зимой добыл

ты матерого налима и приказал жене сварить из него уху, а она не послушалась тебя?..

Вот этот налим и был я, и за то твою жену дарю, что она не убила меня. Я ходил допоздна

в реке, отстал от товарищей и наткнулся на уду, и спасибо жене твоей, а то быть бы мне в

ухе, и вот за это ей и подарочек...» После этого мужик спрашивает: «Для чего же вы

ходите налимом?» – «А видишь ли, братец, мы промышляем на песках рыбу, вот и ходим

узнавать, где рыбы останавливается больше, там и делаем промысел...» Тогда мужик

понял, что перед ним оборотень, взял поскорей подарки и домой».

Среди русских крестьян XX в. вера в оборотничество, в общем, угасает, хотя рассказы об

оборотнях – медведях и волках до сих пор популярны в некоторых районах России,

Интересная трансформация темы оборотничества обнаруживается в записанном И. В.

Карнауховой на Русском Севере повествовании об одном из героев гражданской войны,

«прославившемся» своей жестокостью: в этом рассказе партизанский командир выступает

как волк-оборотень, вурдалак, губящий людей [Карнаухова, 1934].

ОВИННИК (ПОДОВИННИК), ОВИННЫЙ, ОВИННЫЙ БАТЮШКО, ОВИННЫЙ

ЖИХАРЬ, ЦАРЬ ОВИННЫЙ, ДЕДУШКО ОВИННЫЙ, ОВИНУШКО, ОВИНЯННИК –

дух, живущий в овине; «хозяин» овина.

ОВИННИЦА, ОВИННИЧИХА – дух овина в женском облике. «Овинушко под покров

день отдыхает: огня не раскладывай» (Калуж.); «Овинянник покойником из пазухи овина

кажется, часто его бороться охотка берет: Давай и обратаемся! – предлагает» (Костр.);

«Овинные, речные, водяные, банные! Скажите, не утаите – выдадут ли замуж?» [из

гадания] (Костр.); «Не ходи, овинница схватит!» (Арх.).

Описания овинного духа немногочисленны и вполне определенны: как и другие духи –

обитатели крестьянского подворья, он чаще слышим, чем видим.

Овинник (подовинник) может быть громадным черным котом «с глазами как угли»

(Яросл.); он появляется в облике собаки (Новг.); темен, лохмат, мохнат, оборачивается

медведем (Влад.). Однако чаще всего овинный – человек: он обычного роста, но с

всклокоченными, «дымными» волосами (Волог.); (так же описывали Архангельские

крестьяне и овин-ницу); очень высокий (Олон.); овинный «хозяин» старик или покойник,

а также может принять облик кого-то из членов семьи. «Молотили мы в усадьбе на

Пулове. Вечером, когда уже совсем посадили овин, затеплили теплинку, сели все в

подовине, разговариваем, кто что рассказывает. Как вдруг рявкнет наверху, да таково

толстым голосом, да как ударит в дверцу; мы тут все испугались и притихли, потому что

знали, что наверху никого нет... Значит, это был не кто иной, как он. Выйти из подовина

боимся, но я был посмелее других. «Братцы! – говорю. – Я пойду вперед, а вы сзади!»

Вышел этто и вижу, как старик прошел мимо и прямо опять прошел наверх. Мы туда за

ним, нас было шестеро. Поискали, поискали да никого так и не нашли» (Новг.),

На традиционное местообитание овинника указывает одно из его имен: подовинник. По

поверьям, он сидит в нижней части строения, где разводится огонь, в яме под сушилом.

Говорят, что он «следит за работой»; иногда овинный сам трудится в овине, приняв облик

крестьянина (Новг.). Овинник – полновластный «хозяин» овина, но он не любит не только

когда его видят, но и упоминают попусту: «Лет восемь тому назад молотили мы [..,]

последний овин да вечером легли в подовине спать. Нас в овине было пять человек. Один

из мужиков, Егор, и говорит: «Ну и подовиннику теперь весело, ишь как нас много!»

Скоро все уснули. А я с Егором лег рядом, лежим, не спим. Вдруг слышим, что кто-то

сверху снопы перекладывает. Егор меня спрашивает: «Неужели уж Анисим пришел и

сваливать начал?» Сами испугались. Потом опять затихло. Вдруг стукнуло в ворота. Мы

думали, что и вправду Анисим идет. Потом и начало молотилами да граблями кидать,

только стукотня идет; так и не спали до утра. Утром нашли все разбросанным: грабли,

молотила – все раскидано по гумну. С тех пор полно под-овинника поминать на ночь в

овине» (Новг.).

Овинный «хозяин» гневается, когда к нему относятся без должного уважения, мешают,

пытаются выжить с его любимого места у огня: «В овинах живут овинники, которые

имеют вид старика. Однажды крестьянин деревни Острова пришел сушить овин, видит – у

теплины сидит овинник и печет картофель! Мужик сотворил молитву и ожигом (палкой,

которою шевелят огонь в теплине) хватил нечистого наотмашь. Овинник побежал и с

угрозою произнес: «Я тебе припомню!» На другой день овин и сгорел» (Волог.).

Овинный ревностно следит за тем, чтобы овин не топили в неустановленные,

праздничные дни. Согласно обычаям, овины начинали топить приблизительно со дня

Феклы Заревницы (7 октября). Этот день, а также Воздвиженье (27 сентября) и Покров (14

октября) считались «овинными именинами»: овин «отдыхал», а молотильщиков, овинного

«хозяина» или даже сам овин угощали, чаще всего кашей, пирогами. Приносили в овин и

петуха (Костр.). Тех, кто нарушал праздники, овинник наказывал. По рассказу из

Калужской губернии, он согнул в дугу силача, топившего овин в день Феклы Заревницы.

Он мог сжечь овин, погубить находящихся в нем людей.

Время окончания работ в овине – также праздник, «овинные именины». В Московской

губернии овину в этот день приносили угощения; на Вологодчине низко кланялись и

говорили: «Спасибо, батюшко-овинник, послужил ты нынче верой и правдой!»; в

Новгородской губернии овинного благодарили: «Спасибо, хозяинушко батюшко, что

подсобил обмолотиться!» (а при начале обмолота просили у «хозяина» разрешения топить

овин). В Сибири после завершения работ в овине оставляли гостинцы и необмолоченный

сноп «суседку-овинному». Чествовали овин и овинника и в день Кузьмы и Демьяна, 14

ноября, когда несли в овин кашу и ходили «проздравлять» (Волог.).

И овин, и овинный «хозяин» во всех этих поверьях и обычаях предстают живыми

существами, обращаться с которыми нужно с почтением и опаской. В овине сушатся и

обмолачиваются снопы, приумножается достаток семьи, в то же время в нем легко

возникают пожары, которые во многих губерниях России приписывались гневу или

причудам овинного «хозяина».

Бережное и суеверное отношение к овину, стремление умилостивить его очень давнее: «В

летописи мы встречаем точные и определенные указания на то, что овины служили у

наших предков-язычников местом поклонения огню... «и огневи молятся под овином», –

говорит летописец. Сам овинник – дух, охраняющий овин, есть, по всей вероятности, не

что иное, как олицетворение овинного огня» [Балов, 1901А].

Тем не менее считать овинника лишь олицетворением огня нельзя. Он полновластный

«хозяин» всей постройки, связан с хлебом, растительностью, плодородием, с

благополучием семьи. Овинник (иногда смешиваемый с покойниками), возможно, и

предок, покровитель семьи.

Облик овинника сложен, двойствен и вызывает у крестьян противоречивые чувства:

связанный с огнем, жестокий и своенравный овинный может «запихать в печь», сжечь,

убить__________; на Вологодчине крестьяне старались не топить овин поодиночке. Тем более

опасались ночевать в овине. С другой стороны, овинный «хозяин» мог дать хороший

примолот (Волог.), он покровитель семьи, «милостивый», он «чужому не выдаст», надо

только помолиться ему. Можно и безопасно ночевать в овине, если сказать: «Овинный

батюшко, побереги, постереги от всякого супостата» (Олон.). В рассказе из той же

Олонецкой губернии овинянник спасает парня от преследующей его покойницы.

Овинный знает и предсказывает будущее; он участвует в святочных гаданиях (гладит

мохнатой лапой «к добру», а «голой» – «к худу»). Он может одарить заслужившую его

расположение девушку. «Девка кладет ночью руку в овинное окно: коли никто не тронет,

в девках сидеть; голой рукой погладит – за бедным быть; мохнатою – за богатым» [Даль,

1881].

Увидеть овинного можно было на Пасху, но вообще видеть его считали нежелательным:

овин и его «хозяин» вызывали и чувство почитания, и чувство суеверного страха.

ОГНЕВИЦА, ОГНЕВИЦА, ОГНЕННАЯ, ОГНЕЯ – лихорадка.

Огневица – одна из двенадцати сестер-лихорадок; болезнь в облике женщины, «жгущей и

палящей» тело страждущего (см. ЛИХОРАДКА).

ОГНЕННЫЙ БЕС (ДРАКОН, ЗМЕЙ, ШАР) – фантастическое существо; светящееся, как

огонь, и сжигающее, как пламя; нечистый дух в облике огненного дракона, шара; змей

(см. ЗМЕЙ).

«Схватил – по она превратилась в огненного дракона» [из сказки] (Перм.); «Огненный

змей – нечистый дух в виде крылатого змея, светящегося, как огонь» (Орл., Нижегор.);

«Огненный шар или огненный змей, метеор, огненное явленье в мироколице нашей»

[Даль, 1881].

В поверьях жителей Терского Берега Белого моря огненные шары – вид свадебной порчи.

Такие шары, переливающиеся всеми цветами радуги, колдуны «спускают на

определенную букву», то есть насылают на человека, имя которого начинается с

выбранной ими буквы. «Рассыпавшись» о свою жертву, шары вызывают опасные

заболевания: «...По горам-то как шары огня катятся, катятся дак. Сам за сам. Зеленый

огонь, красный огонь, синий огонь, желтый огонь... Это колдовство пускали колдуны.

Если свадьба – вот это колдовство пускают. А я выходила замуж, дак сделано было на

«МЫ» букву – Максим у меня был. А в Максима не попало, попало в другого, в

Михаила... На крыльци вышел – весь в огни оказался! Шар в него огня раскатился. И вот

на второй день он заболел. И весь высох. Как щепина стал. Надо было на торос ехать...

Куда поедет он, дак! Тоже бабка-колдунья вылечила... Раньше ведь, андел, скоко этого

колдовства было!»

ОМУТНИК, ОМУТНОЙ – дух, обитающий в речных и озерных омутах; водяной.

«В водах есть у них избы. Смутной кажется [показывается] часто в виде утопленника»

(Костр.); «Не купайся здесь: смутной утопит!» (Пенз.).

Согласно поверьям многих районов России, водяной любит селиться в самых глубоких и

опасных местах реки, озера, в том числе в омутах «с черной, стоячей водой» и особенно у

мельниц, что отразилось и в поговорках: «В тихом омуте черти водятся» [Даль, 1881].

Такой водяной «хозяин» или водяной черт может именоваться омутником (см.

ВОДЯНОЙ).

ОН, ЕН, ОНА – человек или существо, главенствующее, владычествующее где-либо

(например, хозяин-богач, медведь, домовой, леший); табуистические наименования черта,

дьявола, домового; нечистый дух в облике женщины; лихорадка.

«Пошел к ону!» (Яросл.); «Видела ты сегодня, моя кумушка, ее!» (Смол.).

Почтительным и иносказательным он, она называют почти всех нечистых, особенно тех,

кто владычествует где-либо и одновременно опасен. Упоминать лишний раз истинные

имена таких существ нежелательно. Соответственно, «они» – это нечистые духи: «...ежели

человек удавится или утопится, то на нем ездят по ночам они (т.е. нечистые)» (Сарат.).

ОСПА, ОСПИЦА, ОСПИЦА – персонификация болезни оспы.

«Оспа-то истычет все лицо» (Перм.); «Один парень одинокой, только и разживался у них,

да оспа взяла, помер» (Арх.); «Прости меня, оспица, прости, Афанасьевна__________, чем я пред

тобою согрубила, чем провинилася» (Олон.).

Оспу, как и многие болезни, представляли в облике существа, губительного для человека.

По поверьям Орловской губернии, оспица – безобразная женщина с ядом на языке: кого

облизнет, тот заболевает. Умирающих оспа «берет», «забирает с собой»; «оспа с клювом

ходит, оттого и пятнает человека щедринками» [Даль, 1984].

В Олонецкой губернии заболевшие оспой просили у нее прощения, думая, что это

облегчит их страдания. Считая болезнь «гневом оспы», ее даже просили пожаловать в дом

«на пироги», «попариться в бане» (Олон.), старались задобрить, умилостивить, именовали

Оспой Ивановной, Оспой Воспиновной, Матушкой Оспицей.

В некоторых губерниях России с умершими от оспы, скарлатины прощались всем селом,

полагая, что прощаются и с болезнью, которая после этого покинет село.

По поверьям, от оспы помогал и особый счет: «три горошины перебирать счетом трижды

по девяти раз, считая – ни раз, ни два, ни три...» [Даль, 1984].

ОТПАДШАЯ СИЛА – нечистая сила.

Отпадшей силой крестьяне именовали чертей, бесов, прочих нечистых духов, которые, по

поверьям, некогда были ангелами, но отпали от Бога, воспротивились Ему и буквально

«упали», были свергнуты с неба. «Ангелы думали быть выше Бога и перешли на другое

небо. Бог поднялся выше их на третье небо. Когда ангелы не удовольствовались по своей

гордости вторым небом, захотели еще перевысить Бога, то Он не стерпел этого и приказал

Архангелу Михаилу свергнуть возмутившихся с неба... Михаил сбросил их всех на землю,

и кто куда из чертей упал на земле, тот там и остался. Черти, упавшие на дома, сделались

домовыми, хозяевами; упавшие на воду – водяными; на бани – баннушками; на овины –

овиннушками; на леса – лесовыми, лесовиками, лешими; на амбары – амбарниками; на

гумна – гуменниками; на погреба – погребниками и т.п.» (Волог.).

П

ПАВЛА – водяной дух, получеловек-полурыба (см. ВОДЯНОЙ, НАВПА).

ПАМЖА, ПАМХА – напасть; нечистый дух, черт; леший.

«Зачем меня туда памжа понесет, нечистая сила» (Пек.); «Памхи носят, так это ругаются:

чтоб тебя памхи унесли. А идолы это» (Новг.); «Что за памжа такая приключилась!»

(Пек.); «Памха какая-то нашла» (Новг.).

На Псковщине и Новгородчине памжей, памхой называют нежданно свалившуюся на

человека напасть, болезнь: «А памжа это случай нехороший, неприятность значит» (Пек.).

Так же именуют и нечистую силу: памха, памжа – это и неприятная неожиданность и, по-

видимому, неуловимое, неопределенного облика существо (иногда отождествляемое с

чертом, лешим). Такое существо приносит беды и представляет собой

персонифицированную напасть.

ПАСТЕН, ПАСТЕНЬ, ПАСТЕНЬ, ПОСТЕН, ПОСТЕНЬ, ПОСТЕНЬ – тень, след чего-

либо; привидение; домовой.

«Пастень навалился» (Новг.).

Один из обликов домового, по поверьям, – тень (призрачное видение или двойник

человека): постен – домовой, который является в виде тени на стене (Волог.). Домовой-

пастень ассоциируется с тенью: если при свете человек помахивает рукой, а тень отражает

то же самое на стене, то говорят: «Не маши рукой, а то постень будет наваливаться»«

(Волог.) [Черепанова, 1983].

Домовой-пастень, постень – это и «домовой тень, призрак», и одновременно «домовой-

кошмар», который «наваливается» на человека во сне: пастенем именовали кошмарный,

удушливый сон (см. ДОМОВОЙ); ср. «кошмар народ принимает за проказы домового»

(Сарат.).

ПЕКЕЛЬНИК – черт; нечистый дух, помощник Сатаны, Дьявола.

Пекельники – нечистые духи, обитающие в адском пекле и мучающие, «припекающие»

людей: «Услышал строгий Дьявол похвалки его, ссылает строгий Дьявол трех

пекельников: «Возьмите железны крючья, ломайте у богача с лева бока ребро» (Смол.).

Пекельня – не только адское, но и очень плохое жилье, житье: «Не дай же Бог никому

жить в этой пекельне!» (Смол.).

ПЕРЕВЕРТЕНЬ, ПЕРЕВЕРТЕНЬ, ПЕРЕВЕРТЕНЬ, ПЕРЕВЕРТЫШ, ПЕРЕКИДЫШ –

оборотень (см. ОБОРОТЕНЬ).

«Она старуха стара, непостоянна, как перевертыш» (Арх.); «По черному цвету шерсти

животных и птичьих перьев, под которыми скрываются хитрые бесы, распознается их

именно присутствие потому, что например колдуны и ведьмы, в отличку, бывают

перевертышами исключительно белых и серых цветов» [Максимов, 1903].

ПЕРЕПОЛОХ – испуг; болезнь от испуга.

«Щука с синего моря пену схватывает, схватывает с раба Божьего < имя > уроки, призеры,

притчи, переполохи, прикосы» [из заговора] (Болот.).

Переполох – болезнь «от испуга», чаще во сне; испуг-переполох могут вызвать дурной

глаз или нечистая сила. Как и исполох, переполох иногда представляется живым

существом, «переполошившим» человека, приставшим к нему; переполох «снимают»,

«смывают» и т.п. (см. ИСПОЛОХ).

ПОДКУСТОВНИК – полевой или лесной дух, обитающий в кустарнике.

«Лембой, живущий в лесу, называется Шишко или Подкустовник, некрещеный,

неблагословленный. Которая ягода растет, ту не можешь взять, а тогда берешь, когда под

ноги подернешься, да заклянешь: и будь проклят я, что под ногами не видел» (Олон.).

(Этим приговором отгоняли подкустовника, стерегущего ягоды.)

ПОДОВИННИК, ПОДОВИННУШКО, ПОДОВИННИЦА – дух, обитающий в овине (см.

ОВИННИК).

ПОДПЕЧКА, ПОДПЕЧНИК, ПОДПЕЧНЫЙ, ПОДПЕЧЕЧНИК – домовой.

«Подпечный – мохнатый и черный дедушка, который живет под печью вместе с курами»

(Волог.); «Чуды чудилис раньше, под печкой подпечешник жил» (Арх.).

Подпечье – традиционное место обитания домового духа (см. ДОМОВОЙ). В некоторых

селах Архангельской области еще сравнительно недавно было принято откладывать под

печь корочку каши – «угощение для подпечечника».

ПОДПОЛЬНИК, ПОДПЛЯННИК – дух, обитающий в подполье; домовой; проклятый,

отданный домовому.

ПОДПОЛЬНИЦА – девушка, отсуленная подпольнику. «В подполье подпольник живет»

(Волог.).

По поверьям Русского Севера, домовые могут жить в подполье дома, где проводят время

«так же, как крестьяне в избе» (среди них есть большак, большуха, дети и т.п.) (Олон.).

В семью подпольников принимаются и крестьянские дети, которых матери сгоряча

«посулили» подпольнику, прокляли; проклятые исчезают из избы, но продолжают

невидимо «жить» и расти у домовых духов (сами становятся подпольниками,

подпольницами). Девушки-подпольницы вырастают, выходят замуж и даже навещают

перед замужеством своих сестер, матерей, приглашают их посмотреть на свое житье, По

поверьям, увидеть подпольников можно, встав на третью ступень ведущей в подполье

лестницы и поглядев между ног (Олон.).

В рассказе, записанном на Терском Берегу Белого моря, многодетная мать с горя сулит

одну из дочерей-двойняшек подпольнику. Девочка вмиг исчезает. Через семнадцать лет

девушка-подпольница приходит к оставшейся в избе сестре и приглашает поглядеть на

свою свадьбу. Сестра, по совету подпольницы, вечером открывает подпол и видит там

ярко освещенную избу, множество гостей и красивого жениха, Сестра-подпольница дарит

ей гостинец и просит закрыть подпол около двенадцати ночи. Все исчезает. Утром

живущая в избе девушка заставляет мать повиниться, попросить прощения у отсуленной

подпольнику дочери.

Дети-подпольники иногда возвращаются, но чаще навсегда остаются у домовых.

В Сургутском крае, как и в некоторых других районах России, при участии

сверхъестественных обитателей подполья гадали: «Каждая из девушек по очереди

разувается до боса и спускается в подполье. Если там ее нога будет поглажена

«мохнашкой», это предвещает богатого жениха...» Спускаются в подполье все, кроме

одной, поскольку последнюю там «задавит».

Вера в подпольников, возможно, отразила и некогда существовавший обычай погребения

в доме, возле дома и, главное, давние представления о том, что все умершие

родственники, предки и в загробье остаются «семьей», продолжают «жить» (нередко в той

же избе) и сохраняют связь с живыми людьми.

ПОДРИЖНИК – дух, обитающий в риге (см. РИГОЧНИК).

ПОКОЙНИКИ – умершие, но продолжающие «жить» люди.

«О покойнике худа не молви»; «Жил не жил, а умер – покойник»; «Чудак покойник –

умер во вторник, стали гроб тесать, а он вскочил да и ну плясать!»; «Покойнику в руки –

платок, чтоб было чем пот с лица стереть во время Страшного Суда» [Даль, 1882].

Русские крестьяне были убеждены, что существование человека не заканчивается

смертью. Умерший как бы переселяется в место своей могилы: гроб в некоторых районах

России делался с прорезями в виде маленьких окошечек, чтобы покойник мог

«смотреться» (Новг.); покойнику клали в могилу деньги, чтобы откупиться от других

умерших и получить место, если в могиле тесно (Новг.). По поверьям Олонецкой

губернии, дети продолжают в могиле расти и «в гроб кладут мерку, снятую с отца, чтобы

ребенок рос бы да мерялся да вовремя остановился». «Маленьким кладут в гроб под

подушку яйцо и говорят: «Он радуется пусть яичку, может быть, и поиграет там»«

(Волог.).

Во многих рассказах русских крестьян человек после смерти продолжает «жить», а

покойник «реален», телесен: «...вдруг сидит он [умерший муж] на канаве обувается... и

ботинки ж еты, которые на тот свет одеты у него были ботинки» (Новг.). И даже в тех

случаях, когда существующим после смерти представляется не тело, как таковое, а душа,

она либо повторяет облик умершего, либо являет собой его уменьшенное, «облегченное»

подобие (но при этом вполне материальное): «Во всем одеянии идет душа как человек

живой. В которой одежке душа умирает, в той и домой появляется до Сорокоуса» (Смол.);

«Душа – маленький человечек – помещается в голове и груди, причем голова души

находится в голове человека, а туловище в груди, ногами упирается в грудобрюшную

преграду» (Новг.).

Умерший (душа умершего) может, по поверьям, превратиться в дым, ветер, вихрь,

бабочку, птицу, растение, дерево. У вредоносных покойников-еретиков по смерти

появляются длинные острые зубы.

Понятия о том, где находятся умершие и чем они заняты, у русских крестьян

неоднозначны: «...с одной стороны представляется, что душа продолжает жить в

устроенном для нее «домовище», а с другой – как будто она совсем оставляет этот свет и

живет в надзвездном мире» [Барсов, 1872]. Умерших родственников, обитающих в

могилах, посещают по праздникам и в поминальные дни, приносят на кладбище

угощение, а в зимние праздники и на Пасху просят их навестить родные дома, прийти

попариться в бане.

Умершие и сохраняют человеческое обличье, и сливаются с землей, природой. Первую

оттепель крестьяне многих районов России считали «вздохом родителей» (предков,

покойных родственников); также говорили: «Зима установится, родители спать

уложатся».

Скончавшиеся безвременно, пропавшие без вести, проклятые люди (особенно те, чьи

могилы неизвестны) представляются живущими в лесу, в воде, в подполье дома,

скитающимися по земле.

Ко всем покойникам – и «обычным», часто именуемым «родителями», и умершим

неестественной смертью (самоубийцам, убитым, исчезнувшим) – крестьяне относились

двойственно, преимущественно почитая «обычных» умерших, но, в общем, боясь и

почитая их одновременно, например: приглашая покойника на поминальный обед и

стараясь, чтобы после этого он уже не посещал дом (страшась, что умерший может

«увести» за собой живых и в доме начнут умирать люди). В облике мертвеца способен, по

поверьям, «ходить» и нечистый дух, черт.

Особое внимание в поверьях уделяется «беспокойным» мертвецам: ими могут быть почти

все недавно скончавшиеся и еще «не определившиеся к месту» люди.

Первые сорок дней после смерти традиционно считались особым периодом в

«посмертном существовании» человека, когда его либо водили по земле ангелы или

черти, либо он продолжал невидимо пребывать в родном доме, возле него. Опасным был

сам момент смерти, когда, согласно крестьянским верованиям, начиналась борьба ангела

и Дьявола за душу: в некоторых районах Новгородской губернии летом открывали окно,

чтобы ангел с душой вылетел в него и не боролся в задней половине избы с Дьяволом. По

другим, не менее распространенным воззрениям, в момент смерти в тело (особенно

грешного, знавшегося с чертями человека) мог вселиться нечистик или ерестун, еретик и

дальше «ходить» в его облике.

В течение сорока дней после смерти «ходить и показываться» могут все покойники:

«Покойник ходит домой до сорока дней. Приходов покойника боятся: просят ночевать

соседей, ночью ходят по двое, кропят все святой водой... На сороковой день все идут

провожать его... Процессия доходит до первого отвода [ворот в ограде села] <... > Все

молятся Богу и затем возвращаются к прерванному обеду. С этого момента на душе у

домашних становится легче: покойник был в доме в последний раз и провожен «честь

честью», больше не придет, если сами они чем-нибудь не раздражат его» (Новг.).

Умерших недавно людей продолжает тянуть в родной дом: их «притягивает» и

чрезмерное горе, плач родных, и оставшиеся маленькие дети, и недоделанные дела, и не

выясненные до конца отношения с оставшимися в живых, и тоска по ним: «По смерти

покойники ходят затем, чтобы посмотреть, есть ли в доме порядок» (Новг.); «К

крестьянину Кутузову пришла умершая жена рано утром, когда он топил печку, а

маленькие дети спали, Говорит: «Ты неладно печку-то топишь, дай-ко я тебе пособлю!»

(Новг.).

В таких повествованиях, по-видимому, отражено и отчасти переосмыслено давнее

представление о покойниках как о живых, телесных существах, не прерывающих

сношений с людьми и продолжающих принимать участие в делах семьи, рода, возможно

даже, обитать в том же доме [Пропп, 1979]. Облики таких умерших нередко сливаются с

обликами домовых духов (см. ДОМОВОЙ).

Характер отношений, складывающихся у живых с умершими, очевидно, определяется не

только строгим соблюдением всех предписанных обрядов, но и частными,

внутрисемейными обстоятельствами, а также тем, в каком состоянии находится сам

покойник – умиротворен ли он; «водит» ли его бес или ангел. «Душа заходит в дом на

двадцатый, сороковой день; если __________заходит с ангелом – ведет себя смирно, с бесом – пугает»

(Новг.).

Всемерно почитая покойных предков, родственников, крестьяне старались избежать их

посещений, не приуроченных к поминальным дням. Для этого в домах, где являлись

умершие, служили молебны, кропили все святой водой; на окнах и в дверях помещали

чертополох, рябину, крапиву; старались также выяснить, что тревожит покойника, и

устранить причину его беспокойства.

Особо беспокойны, опасны умершие неестественной смертью, а также покойные колдуны,

ведьмы.

По общераспространенным представлениям, ведьмы и колдуны наделены способностью

«вставать» по смерти (по разным причинам); они пугают, губят, «заедают» людей (см.

ВЕДЬМА, КОЛДУН, ЕРЕТИК). Облик вредоносного покойника могут принять нечистый

дух и Смерть.

Проклятые, заклятые, похищенные нечистой силой, утонувшие (то есть, в сущности,

пропавшие без вести и без погребения) доживают за гробом отпущенный им срок жизни,

«кружатся» вместе с лешим, нечистой силой или обитают в доме лешего (водяного),

подчиняются лесным, водяным духам, превращаются в леших, водяных (см. ЛЕШИЙ,

ВОДЯНОЙ, НЕВИДИМЫЕ, ПРОКЛЯТЫЕ, ВИХРЬ).

Самоубийцы (удавленники), опойцы, самочинно или случайно прервавшие свою жизнь,

также не находят успокоения, попадают «в присягу» к лешему, черту; они становятся

стихийными духами и могут распоряжаться стихиями (см. ВИХРЬ, ЛЕШИЙ, ЧЕРТ).

Убитые (в том числе и погубленные матерями младенцы) продолжают «жить» после

смерти (нередко у места своей гибели). Их существование может «перейти» в растения,

деревья: в сказках и балладах на месте погребения убитых вырастают деревья и травы,

наделенные их голосами. По поверьям, там, где погибли люди, «манит», раздаются

голоса, исходящие от травы и деревьев (Новг.); из косы убитой девушки, «панской

сестры», вырастает сосна (Олон.); погубленные матерями некрещеные дети обитают в

дуплах деревьев (Новг.). Такие дети растут, могут вступать в сношения с живыми людьми

и умирают, «когда им приходит смерть от Бога» (см. НЕВИДИМЫЕ).

В поверьях живые словно бы постоянно окружены умершими; жизнь и смерть

пронизывают друг друга, точнее, бытие никогда не прерывается, а лишь переходит в иные

формы. Покойники не теряют связи с живыми, они становятся частью окружающего

крестьян мира, исполненного и благодати, и опасностей.

ПОЛЕВИК, ПОЛЕВОЙ, ДИДКО-ПОЛЕВОЙ, ДЕДУШКО-ПОЛЕВУШКО – дух поля.

ПОЛЙХА – дух поля в женском облике.

«Коли в белом видела, значит, полевой это» (Новг.); «Вот сваты-то ехали-ехали, да вдруг

и вздумал над ними подшутить полевик» [Максимов, 1903].

Полевик – существо многоликое: он олицетворенное поле, наг и черен, как земля, с

разноцветными глазами и «волосами-травой» (Орл.); полевой «весь в белом», насылает

ветер, «так и дует да свищет» (Новг.); он «молодой мужик с очень длинными ногами.

Очень быстро бегает. На голове у него рожки, глаза навыкат, хвост. На конце хвоста –

кисть, которой он поднимает пыль, если не хочет, чтоб его видели. Покрыт шерстью

огненного цвета, поэтому при быстром передвижении кажется человеку промелькнувшей

искрой. Он наблюдает за травой и хлебными растениями. Ему приписывают изобретение

спиртных напитков. Полевики бывают видимы в летние лунные ночи и в жаркие летние

дни, когда воздух бывает сильно раскален» (Волог.). Так же стремителен полевик и в

поверьях Ярославской, Тульской губерний: то он всадник, «здоровенный малый на сером

коне», который может переехать уснувшего на меже человека (Тульск.), то кучер на

быстрой тройке, проносящейся по селу перед пожаром (Яросл,); о появлении полевиков

свидетельствуют «бегающие огоньки», пение, хлопанье, свист (Яросл.); полевики,

луговики, колодезники похожи на лешего и покрыты лохматой шерстью, «их можно

видеть в двенадцать часов дня и перед закатом солнца. Опасно спать человеку перед

закатом солнца и в полдень, так как духи эти выходят из нор и наводят на тех, кто спит,

еще более крепкий сон и напускают разные лихорадки и другие тяжелые болезни»

(Тульск.). Также в полдень можно видеть или слышать полевиков и по поверьям

Орловщины, Новгородчины.

Очевидно, что полевик, полевой связан с ветром, огнем (искрами пламени) и движением

солнца, с полднем и временем летнего расцвета земли. Он персонифицированный

полдневный летний свет и жар, способствующий росту хлебов, но оборачивающийся и

пожаром.

Облик полевого сливается то с обликом полуденного духа, то с обликом межевого,

охраняющего межи, границы полей: «Никогда нельзя спать на межах: сейчас переедет

полевик, так что и не встанешь. Один мужик лег таким образом на межу, да, к счастию, не

мог заснуть и лежал не спавши. Вдруг слышит конский топот, а на него несется верхом

здоровенный малый на сером коне, лишь только руками размахивает. Едва мужик успел

увернуться с межи от него, а он шибко проскакал мимо и только вскричал: «Хорошо, что

успел соскочить, а то навеки бы тут и остался»» (Тульск.).

По поверьям, полевики часто встречаются именно у межевых ям. Спать здесь нельзя и

потому, что дети полевиков («межевички» и «луговики») бегают по межам и ловят птиц

родителям в пищу, а лежащего на меже могут задушить [Максимов, 1903]. На

Ярославщине считали, что полевики любят появляться у ям, на перекрестках.

Видимо, такому полевику-межевику и оставляли в ночь под Духов день приношения в

поле, у рвов: пару яиц и краденого («чтобы никто не видел») безголосого петуха, иначе

«полевик истребит весь скот» (Орл.).

Полевик-межевик – «подземный хозяин», обитающий у межевых ям, рвов; он влияет не

столько на само поле, сколько на благополучие людей (может «навести» болезнь,

погубить скот). На Вологодчине скот поручали попечению полевых «хозяев», «полевого

хозяина батюшки», «полевой хозяйки матушки».

Образ полевого – духа созревающего поля и подателя урожая – в поверьях размыт.

Ярославцы по окончании жатвы несколько несжатых колосьев связывали и с поклоном

оставляли полевому «хозяину». Во многих районах России этот обряд именовался

«завивание бороды» (бороды Волоса, св. Ильи, св. Николая, от которых также зависели

урожай, плодородие). Очевидно, что колосья в подобных обрядах не столько «борода

человека», сколько «борода» самого поля. Возможно, что более или менее определенный

образ полевого хозяина не сложился в верованиях русских крестьян и потому, что в XIX в.

и вплоть до начала XX в. они продолжали почитать живым существом, дарующим

урожай, самую землю, поле; отмечали праздники, «именины» Земли, приносили ей дары.

Поэтому образ полевика – «живого поля», с одной стороны, размыт, как и облик

волнующейся нивы, а с другой – оттеснен другими «хозяевами» полей и плодородия –

Пресвятой Богородицей, святыми Ильей и Николаем.

Появляющийся на межах, перекрестках, обочинах дорог, у рвов и ям полевой любит

«шутить» над путниками: «водит», заставляет плутать, пугает (а иногда даже топит)

людей, свистит, хлопает в ладоши, «мелькает искрами», кидается головешками.

«Это было лет пятнадцать назад, я была в гостях на родине, пробыла там целый вечер;

часов около двенадцати собралась и поехала домой, мне дали в провожатые работника

Егора, ехать нам было верст шесть. Это было зимой, на Святках. Не доезжая до деревни

версты полторы, вдруг видим, что недалеко от нас в стороне, в мелком лесочке, разложен

огонь и круг этого огня народ – несколько человек. Мы оба смотрим в ту сторону и вдруг

видим, что из лесу к нам какой-то шар величиной с голову, и как раз лошадь наша

запнулась об этот шар и запуталась. Мы видим, что этот шар рассыпается на огненные

искры. Завертки у оглобель саней как не бывало, будто кто нарочно их обрубил. Мы до

такой степени оба с работником перепугались, не можем слова выговорить. Кой-как одну

завертку кушаком привязали, а другую оглоблю работник держал в руках, пока не

доехали до поля. Тут уж кое-как работник привязал и другую завертку, и доехали до

Большого Двора, а __________тут и перекрестились: «Слава тебе Господи!» рядом и наш дом.

Работнику наказывали только меня проводить да сейчас же вернуться назад, да где тут,

мы так испугались, да хоть что дай, так не пошел бы он домой ночью... Вот поутру, идя

домой, он зашел и на то место, где мы видели сидящих людей, – нет, никакого следу не

оказалось, а на том месте, где споткнулась лошадь, только и остался след. Полагаю, что

над нами пошутила нечистая сила – полевики грелись да говенькой [головней] в нас и

пустили» (Новг.).

В повествовании из Рязанской губернии полевой, сидя на кочке, «ковыряет» лапти. В

целом же рассказов о встречах с полевиками в XIX и особенно в XX в. записано

значительно меньше, чем о встречах с лешими, водяными.

ПОЛОЗ ЗМЕЙ – змей – хранитель подземных недр и кладов (см. ЗМЕЙ).

ПОЛУВЕРИЦЫ, ПОЛУВЕРКИ – заклятые, проклятые, похищенные, пропавшие без вести

люди; дети, погибшие некрещеными.

Полуверицы имеют человеческое обличье, но «попадают под вид нечистой силы» и

считаются «чем-то средним между нечистыми духами и людьми» (Волог.). Полуверицы

сохраняют некоторые привычки, обычаи людей, они веруют по-христиански, но как бы

«наполовину»: «Полуверицы даже ходят в церковь, молятся до Херувимской песни, а

потом уходят и являются к молебну, идут из церкви, пятясь задом» (Волог.). Полуверицы

почти неотличимы от людей, лишь застегиваются на «неправильную» сторону: мужчины

– по-женски; женщины – по-мужски. В повествовании из Вологодской губернии

полуверка – «баба в красном сарафане» идет на богомолье к соловецким угодникам (но

движется словно бы под землей, выходит из ямы).

В той же Вологодской губернии на полуверицу смотрели и несколько иначе: она

существо, оторванное от людей, но «не принятая в сонм нечистой силы». Пока участь

полуверицы не определена окончательно, она скитается, не находя покоя: «Матка

выругает дочку, и она уйдет, потеряется. Вот про них говорят полуверок. Оны все ходют и

плачут, пока не приняты»; «Одна ходила коров искать, а там на мосту танцевание у

чертов. А одна у них была не принята, вот женщина и видела, как плакала она. Это

полуверок называется».

Находящиеся посредине между людьми и нечистыми полуверки, как и другие проклятые,

пропавшие, могут и вернуться к людям, и навсегда затеряться среди нечистых духов.

Возвратить полуверка непросто: вначале необходимо найти и остановить «вечного

скитальца», чтобы накинуть на него разрушающий заклятье, проклятье крест. Вернуть

полуверка может и колдун, а также молитвы родных, молебны (см. ВОДИЛО, ЛЕШИЙ,

ПРОКЛЯТЫЕ).

ПОЛУДЕННИК (ДЕННИК), ПОЛУДЕННЫЙ БЕС – дух полдня.

По поверьям Вологодчины, полуденник может забраться в колыбель и причинить вред

ребенку.

На Пинеге полуденный бес – полдневный дух, а полудницы – его дети.

ПОЛУДНИЦА, ПИЛУДНИЦА, ПОЛУДЕНИЦА – дух полдня в облике женщины.

«Полудница, там в горохе сидит, маленькие боялись ей» (Волог.); «Побегу на покос, мама

меня полудницей пугала, вот выскочит она изо ржи и утащит» (Волог.); «Полуденица во

ржи! Покажи рубежи! Хоть за нами побежи!» (Арх.).

Во многих районах России полудницу представляют «в облике страшной или, наоборот,

очень красивой женщины, появляющейся на полях в полдень во время цветения или

созревания хлебов, охраняющей посевы» [Черепанова, 1983].

По поверьям Ярославщины, полудница – высокая девушка в белом, обитает в засеянных

хлебом полях; она заманивает в рожь детей и «вертит» головы работающим в полдень. В

поверьях Архангельской области полудница – женщина с длинными волосами; она сидит

на меже, преследует появляющихся на межах людей, опасна для детей.

В верованиях некоторых районов России облик полудницы смешивается с обликами иных

существ: полудница – высокая белая женщина, схожая с марой (Яросл.); полудница

напоминает жареницу (она красивая женщина со сковородой, закрывающая ею хлеб и

травы) (Волог.). Полудница может быть сходна и с русалкой, также сидящей во ржи,

гоняющейся за детьми, и с черной волосатой удельницей, обитающей во ржи и опасной

для детей, и с «лохматой» кикиморой. По поверьям Южной Сибири, полудница – старуха

в лохмотьях, со всклокоченными волосами, обитает в банях или кустах крапивы, охраняет

огороды от детей; в Сургутском крае полудницей называли ряженую в шубе навыворот;

ее представляли и обросшей волосами женщиной с огромными грудями, которая «косит»

людей в полдень. Образ полудницы – страшной косматой старухи, которой пугают детей,

– сохранился и в поздней сибирской традиции. По поверьям Архангельской области,

полудница появляется и ночью, может показать, как добыть цветок, делающий человека

невидимым. (Возможно, «высокая белая полудница» – один из «дневных», «летних»

обликов кикиморы, которая «зимой на Святках маленькая, а затем вырастает».)

Обе полудницы – и прекрасная, и страшная – духи полдня: в сущности, они охраняют не

только поле, но и сам полдень. Время максимальной активизации солнца полдень – это

«межа», разделяющая день, «поворот на вечер», время и сакральное, и опасное. Оно

делает очень активными самые разнообразные силы и существа, в том числе

исключительно «полдневные». Полдень искони почитался временем полудниц и

полуденников, человеку же полагалось отдыхать. Еще в Поучении Владимира Мономаха

говорилось: «Спанье есть от Бога присуждено полудне, от чин бо почивает. И зверь, и

птицы, и человеци» [Сумцов, 1890].

В некоторых губерниях России (например, в Тульской), напротив, считалось опасным

спать в полдень и на закате: полуденные духи, полевики, выходившие из земляных нор

при повороте солнца «на вечер», могли «навести» на человека еще более крепкий сон. Так

или иначе, но полуденное время «принадлежало» полуденным духам, напоминающим

полдневных демонов западноевропейской средневековой традиции; в полдень жизнь

человека находится в опасности от «daemon meridianus», который вызывает болезни

(моровую язву) [Сумцов, 1890]. Столь же опасны для людей «наводящие болезни»

полевики, полудницы. В то же время полудница в созревающих хлебах – это и дух поля,

полдневного расцвета земли, и «хозяйка» границы поля, межи.

Появляющаяся только в полдень и в период летнего расцвета полудница, видимо, в

истоках – наделенное почти универсальной властью божество: она и

персонифицированное время, и смерть, и распорядительница жизни, плодородия.

Рассказы о полудницах в XIX–XX вв. обычно коротки: она возникает во ржи и исчезает;

ею пугают детей.

ПОЛУНОЧНИК, ПОЛУНОЧНИК, ПОЛУНОЧНИЦА, ПОЛУНОЧНИЦА,

ПОЛУНОШНИЦА АННА ИВАНОВНА, ПОЛУНОЧЬ – духи полуночи; болезнь (детская

бессонница); персонификация болезни.

«Говорят, ночью мне поглумило сегодня, полуночь показалась» (Волог.); «Чу,

полуночник прошел!»; «Его полуночница гнетет» [Даль, 1882]; «Заметивши, что ребенок

просыпается в полночь, говорили: «У него полуночница»» [Авдеева, 1842].

Сведения о полуночнике и полуночи ограничены. Полуночь – это дух полуночи не вполне

определенного облика, «растворенный» в полночном времени: «А в полночь полуночь

ходит» (Волог.). В.Даль сообщает, что полуночник – род домового, который в полночь

обходит всю деревню и возится по задворкам [Даль, 1882]. По поверьям Вологодчины,

полуночь сродни домовому, глумице: она появляется и беспокоит людей, «глумится»

ночью.

В рассказах Новгородчины полуночница схожа с кикиморой (пустодомкой): это нечистый

дух, живущий в пустых хоромах, тревожащий исключительно детей, не дающий им спать.

Полуночница, таким образом, – и домовой дух, и персонифицированное время

(полуночный «рубеж;», опасный для человека), и болезнь, бессонница (полуночницей,

полуночником в заговорах обычно именуется детская бессонница). Когда дитя не спит по

ночам и плачет, обращаются к «полуношнице Анне Ивановне», «полуночной хозяйке»,

призывая ее оставить малыша в покое: «Взяв дитя на руки, поднять его вверх, трижды

ногами его коснуться матицы, при чем трижды плюнуть и произнести: «Во имя Отца и

Сына и Святого Духа. Полуношница Анна Ивановна, по ночам не ходи, рабы Божьей

< имя > не буди! Вот тебе работа: днем играй пестом да ступой, а ночью матицей. Во веки

веков. Аминь»» (Арх.).

По поверьям многих народов, временные «рубежи» (полночь, полдень, закат) порождают

и активизируют опасных духов (в том числе полуденников, полуночников): «В полночь

нечистый по земле прошелся» [Даль, 1882]. Иногда полуночник ассоциируется с

покойником, который «ходит в полночь» (Арх.).

Крестьяне Архангельской губернии считали, что полуночниц двенадцать сестер. В

заговорах упоминаются «полуденные и полуночные криксы и плаксы», «бессонье» –

вредоносные существа, порожденные полдневным и полуночным временем, которых

должны забрать, «увести к себе» представляемые живыми Утренняя Заря, Земля, Вода:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Заря-заряница, заря, красная девица, возьми криксы

и плаксы, денны и полуденны, нощны и полунощны, часовы, получасовы, минуты и

полуминуты от раба Божьего < имя >» (Новг.).

«Встану я, раб Божий < имя >, благословясь, пойду перекрестясь, из избы в избу, из

дверей в двери, из ворот в ворота, под восток, под восточну сторону; под восточной

стороной ходит матушка утренняя заря Мария, вечерняя заря Маремьяна, мать сыра земля

Пелагея и сине море Елена. Я к ним приду поближе, поклонюсь им пониже: «Вояси ты

матушка заря утренняя Мария и вечерняя Маремьяна, приди к нему, рабу Божьему, ко

младенцу, возьми ты у него полунощника и щекотуна из белого тела, из горячей крови, из

ретивого сердца, изо всей плоти...» (Енис.).

Упоминается в заговорах и сходная с полуночницей, полуночью «матенка-полуноченка»,

«Матер ночная и полуночная» (см. МАТЕНКА-ПОЛУНОЧЕНКА). «От бессонницы клали

в люльку ребенка краюшку хлеба, цветок чертополоха, косточку из головы поросенка, или

рыбы, которую в просторечии называют «сон»; эта косточка имеет фигуру старинной

серебряной копейки. Клали еще в люльку девочке прясицу, а мальчику лук и стрелу»

[Авдеева, 1842].

Охранить __________от полуночников и полуночниц могло, по поверьям, особо осмотрительное

поведение, заговоры, молитвы, все это, однако, далеко не всегда уберегало от

всепроникающего влияния «порубежных» духов.

ПОМАНИХА – привидение.

«Манить» означает «чудиться, казаться, уводить за собой». «Манящие» существа могут

появляться практически всюду, особенно после захода солнца, в полночь (см. МАН). По

поверьям Печорского края, поманиха – привидение в доме, напоминающее домового.

ПОМОЩНИКИ (РАБОТНИКИ, СОТРУДНИКИ, СОЛДАТИКИ) – помогающая ведьме

или колдуну нечистая сила.

В поверьях разных районов России «помощники и сотрудники» ведьм, колдунов

именуются по-разному: грешками, шишками, шутиками, солдатиками, кузутиками и т.п.;

чаще всего под помощниками подразумеваются черти, бесы, мелкие нечистые духи. Их у

занимающегося колдовством человека может быть от одного-двух до бессчетного

множества: «Он [колдун] Шишков знал. Попросили, чтобы он показал. Только не

испугайтесь. У всех синие короткие штанки, красные рубашечки, стоят шеренгой, как

маленькие человечки, пятьдесят, семьдесят сантиметров. Они как будто скачут, а не

ходят. А как приказал, появятся, шум да ветер. Я их в лес пошлю, они ходят, хвою

считают. А как надо, я их позову, так вихрь идет» (Печ.).

Помощники, работающие на заключившего договор с нечистой силой колдуна, могут

выглядеть по-разному. Однако все они стремительны, вездесущи, быстро выполняют

любые поручения колдуна и требуют новых. Если же колдун замешкается, изобретая

новые задания, помощники начинают мучать его самого: «Знаешь ты, как биси-то

колдунов мучат? Они постоянно торжат [беспокоят] его, подергивают, все работы просят.

Колдуны им и дают работу. Возьмут с маленьку ржи да семя [льняное], свалят в одно

место и велят разобрать все порозь. Они все сделают в полчаса. Нет, дак колдун даст им

вить веревку из песку. Они уж вьют, вьют, совьют, понесут, веревка-то и рассыплется, и

давай опять вить. До тех пор они вьют эту веревку, пока колдуну не понадобятся» (Новг.).

Помощники, работающие на колдуна при жизни, страшно мучают его в момент смерти,

если только он не успевает «сдать» их (передать кому-нибудь свои колдовские умения, а

вместе с ними и помощников): «Тут один у нас умирал, никто не берет у него

сотрудников. Они метают его с крыльца, не давают они умереть, сотрудники-те» (Печ.).

Нередко колдун, который не может совладать с буйными помощниками-сотрудниками,

пытается избавиться от них при жизни. Один из традиционных способов: посадить их в

какой-либо предмет (в палку, посох). Несведущий человек, взявший такую палку,

неизбежно получает и помощников: «Шел один мужик дорогой и дошел до крестов [в

местах, где скрещиваются дороги или раздвояются, ставятся деревянные кресты...]. На

крестах-то [на перекрестке] и увидел он палку, да и взял подпираться. Только он до палки-

то дотронулся, как увидел трех бисенков. Они у мужика-то и спросили: «Чего тебе нужно,

Господин?» Мужик как испугался и бросил палку. А это какой-нибудь колдун не мог

совладать с бисями да насадил их на палку и бросил ее на кресты...» (Новг.). Сходный

рассказ записан в Архангельской губернии.

Нечистые духи – помощники не переносят безделья: если колдун не успевает избавиться

от них при жизни, помощники, замучав его до смерти, находят себе другого хозяина-

колдуна.

ПРИТКА, ПРИТЧА – случай, несчастье; болезнь, порча; бес, вызывающий неожиданные,

острые боли; покойник, Смерть.

«От притки не уйдешь»; «Над кем притча не сбывалась» [Даль, 1882].

«От притки (что внезапно заболит):

Притка денная,

Притка ночная,

Притка ветряная,

(Плюнуть) Аминь.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа

Аминь.

Скатится, свалится с раба Божьего < имя >

Сами все болести и скорбсти

Ночные и денные. (Плюнуть)

Аминь. (Повторить три раза)» (Волог.).

«Притка, притча собственно приткновение, столкновение, – пишет А. Потебня, – потом,

случай, несчастье. Приблизительно таким образом представляется и та пора, когда день

стыкается с ночью» [Потебня, 1914]. «Хитками и притками», «скорбями и печалями»

именуются и неожиданные, непонятной природы заболевания (банная притка – «болезнь

по причине мнительности»).

Случаю, несчастливой встрече, столкновению с опасным существом крестьяне

приписывали необъяснимые и нежелательные события. Явление, неожиданно

нарушающее обычный ход вещей, вызывает испуг, за которым следует «неясное

ощущение присутствия какого-нибудь деятеля», в результате чего возникает «стремление

считать всякое явление, не повторяющееся в определенные сроки, каким-нибудь живым

существом» [Спенсер, 1898].

В повествовании из Новгородской области притка-покойник внезапно появляется на

дороге: «Ну, и идет... Только сравнялся с этой омшарой – выходит к нему (путнику) в

белом мужчина. «Стой, – говорит, – постой!» Он как испугался!.. И до самого дома все

бежал. Прибежал домой и говорит; «За мной кто-то гнался белый!» Ну, и назавтра как

слег – три месяца пролежал и умер. Смерть его гнала!.. А раньше притка называли... Ему

надо было остановиться и сказал бы: «Тьфу!.. Ты что за мной гонишь!» И все. А он до

самого дома бежал».

Живыми существами, встречающимися человеку, крестьяне представляли многие

болезни, неожиданности (см, ВСТРЕЧНИК), поэтому притка в поверьях иногда

оказывается не просто «столкновением», но персонифицированным случаем, «живой

болезнью», вызывающим внезапную болезнь и смерть существом: притка – бес,

причиняющий неожиданные острые боли, схватки [Максимов, 1903]. В поверьях

Новгородчины притка – это персонифицированные болезнь и смерть, объединенные в

облике преследующего человека покойника (преследуемый умирает). В то же время это

возникающий «на стыке времени» полуночный дух или напасть, внезапное заболевание:

«Перед питьем крестьяне говорят: «Господи, благослови» – и дуют на сосуд с напитком,

стараясь сделать крест на жидкости выдуваемым изо рта воздухом. Если в напитке есть

бес, что, по народному мнению, возможно, а в вине и в пиве даже обязательно, так он

выскочит и не войдет в утробу человека. В полночь пить нельзя, может «притка»

хватить...» (Новг.).

Притки-болезни («приточны оговоры», «притошные притошницы») «отстреливаются»,

«выводятся» из заболевшего с помощью заговоров. На Новгородчине верили, что можно

прогнать покойника-притку матерной бранью; жители Саратовской губернии полагали,

что от притки помогает «змеиный топор» (которым убили змею) или такая же палка.

ПРОКЛЯТЫЙ – нечистый дух; черт.

ПРОКЛЯТЫЕ, ПРОКЛЕНУШИ, ПРОКЛИТИКИ – проклятые, сгоряча «отсуленные»

нечистой силе; проклятые за свои злодейства люди.

По поверьям, проклятия «Веди леший», «Унеси леший», «Пошел к черту» и т.п., которые

матери сгоряча нередко адресуют непослушным детям, как бьг «отдают» проклятого во

власть нечистых. Появляясь (чаще всего из вихря), нечистые духи (обычно леший) уносят

проклятых детей с собой: «Вот опять я от своей матки поди тысячу раз слыхал, как унесло

титешного (грудного) ребенка. Вишь дело-то было во время обрядов, а сам знаешь – у баб

тут бывает хлопотливо: то туды, то сюды. Вдруг... поднялся вихрь, сперва на улице, а

потом и в избу двери отворил, да робенка в трубу лишо [леший] вынес. Баба, конечно,

испугалась, как ведь, храни Бог, хоть до кого доведись! Побежали скорее за попом,

говорят, надо молебен на том местечке отслужить, дак и отбросит. Поп пришел со всем

выносом и давай служить молебен. Как стали подходить к концу, посмотрели, а

робеночек-от перед окошком на костре дров сидит да ревит – подбросило, значит»

(Волог.).

Унести, увести проклятого, согласно представлениям крестьян, может и черт (реже –

домовой). Порою сам момент уноса проклятого незаметен, человек пропадает бесследно;

его исчезновение приписывают незримым действиям нечистых, которые были

привлечены проклятием. Иногда проклятый умирает, но его, по поверьям, также уносит

нечистый, подменяя тело чуркой. Считается, что нечистый может и войти в проклятого,

стать им.

«Унести», «увести» (так, в безличной форме, обычно говорят об исчезновении) может не

только детей, но и взрослых. Кроме того, по общераспространенным представлениям,

«уносит» проклятого не всегда, но в определенное время: «Иногда родители, ругая детей

своих, в сердцах посылают их к черту: «Понеси тя леший», «Провались ты сквозь землю»,

«Ни дна бы тебе, ни покрышки». Это вещь очень опасная, потому что «год тих, да час

лих». Если выругать в лихой час, то черт уносит этих детей и носит с собою, заставляя их

раздувать пожары» (Волог.); проклятый «в дурной час» прямо попадает к лешему (Новг.);

опасно призывать черта в полдень, особенно страшно в полдень родительское проклятие –

ребенок тут же исчезает и, невидимый, ходит за матерью (Олон.); в году есть три минуты,

когда можно отдать дитя лешему (Арх.).

Проклятого, унесенного нечистым, стараются возвратить с помощью молитв, молебнов;

обращаются и к колдунам. Пока участь проклятого не решена (пока родные не

предприняли все, что возможно, или он не снял с себя крест, не принял пищу от лешего),

проклятый обычно находится в беспрестанном кружении. От «худой брани» мальчик

попадает во власть нечистой силы, которая беспрерывно водит его за собой, протаскивая в

самые малые щели (Новг.). Семилетней девочке, когда она «сама себя изругала»,

показывается высокий седой старик. Он подхватывает ее на руки и все время носит

«ровно вихрь» по лесу (Новг.). Так же «кружит» проклятого мальчика леший, пролетая за

один день расстояния от его родной деревни и обратно; родные пытаются вернуть

ребенка, молятся, служат молебны, и его «отбрасывает» возле деревни (Новг.). Нередко

проклятый кружит возле знакомых мест, но не может прервать это колдовское вращение;

он видит своих домашних, оставаясь для них невидимым, пока продолжает действовать

проклятье (по сути – заклятье).

Проклятые и потерявшиеся могут, по поверьям, не только кружить с: лешим, но и жить в

доме лешего, который посылает их в деревни похищать неблагословленную еду и питье,

раздувать пожары. Так, умершую девочку (проклятую матерью) священник, которого

незнакомый человек просит окрестить ребенка, встречает живущей а лесу, в «хорошей

избе» этого человека (Новг.); обруганная, (посланная «к лешему») женщина в лесу

схвачена стариком и приведена к огромному дому, где много женщин в красных платьях

(Новг.). «Ну и тяжело жить-то там... [у лешего]. Живут в лесу, с незнакомым все народом,

это тоже проклятые, выходит. Робить их там заставляют: што бабы не благословясь

оставляют – их дело стащить» (Волог.). Живые люди находятся как бы в постоянном

окружении людей невидимых, свободно проникающих в дома, сидящих за столом на

свадьбах и похоронах в ожидании неблагословленной добычи, собирающихся в бане на

посиделки: «Их там много собиралось, кто лапти плетет, кто прядет» (Новг.).

Проклятые, по поверьям, могут войти в семью лешего, сами становятся лешими. В

Вятской губернии крестьяне считали, например, что добрый леший – сын лешего и

проклятой девушки.

Реже исчезнувшие проклятые представляются пребывающими в подполье дома (см.

ПОДПОЛЬНИК) или в воде: «От Кривозерского монастыря полторы или две версты есть

озеро Черное. Года три тому назад шли три мужика с лесопильного завода Бранта мимо

озера ночью, вдруг увидали девушку, нагую по грудь, в воде посреди озера; и кричит она

им: «Дайте мне с себя крест, и я выйду из озера. Двадцать пять лет я в озере, проклятая

отцом; а если не дадите креста, я опять уйду в озеро на двадцать пять лет». Мужики не

дали креста, и сразу же она заболтыхала озеро, что задрожала земля, и они упали с

испуга... И это бывает часто» (Костр.).

По поверьям, проклясть человека можно и «на срок», и «на век»: «Кои на срок, не на век

прокляты, дак те возвращаются, а как проклянет матка на веки вечные – тут уж они тебя,

лешие, нипочем не отпустят, хоть __________что давай» (Волог.). В рассказе из Вологодской же

губернии проклятый мальчик возвращается усилиями раскаявшейся матери: «В одном

селе жила вдова с сыном. Однажды в Христовскую заутреню мать с сыном не пошли в

церковь. Мать обряжалась, творог делала. Вышла зачем-то из избы, как сын схватил

ложку и хлебнул раза два-три творогу. Увидела мать, что сын ел, и давай его ругать...

Изругала сына и послала его посмотреть, есть ли у скотинки корм. Ушел сын из избы, да и

нет его, нет и нет... Так сын у нее и сгинул, пропал. Прошло много времени. Приходит в

деревню отставной солдатик и просится ночевать. Нигде его не пустили, не пустила и

вдова; указала она на пустой, нежилой дом... Лег он спать и только стал засыпать, как из

голбца [пристройки у печи] выбежала целая гурьба ребятишек, и все плачут; а один

таково явственно выговаривает, что его прокляла мать в Христовскую заутреню. Как

стало в церкви бить полночь, все ребятишки вновь убежали в голбец. Пришел наутро

солдат в село и рассказал, что видел он за ночь. Сходили мужики всем миром в избу,

обшарили все ее углы, но ничего не нашли. «Есть у тебя три непочатых конца холста?» –

спросил солдат вдову и на утвердительный ответ сказал: «Как начнет смеркаться, так и

ступай с концами в избу, ляг на печь да тихо лежи. Выскочат ребятишки, ты заприметь,

который будет причитать... Слезь потихоньку с печи и обмотай его холстом».

Так вдова и поступила... Легла на печь. Лежит тихо, чуть дышит. Вышли из голбца

мальчики и плачут, а один все причитает, что его прокляла мать в Христовскую заутреню.

Сошла тихонько вдова с печи и обмотала вокруг него весь холст. Как стало в церкви бить

полночь, все ребятишки побежали, а он не может; подскочили они к нему и сразу

разорвали холст, и все убежали. Пришла вдова к солдату и рассказала все, что случилось

за ночь. «Есть ли у тебя подвенечное платье?» – «Есть». – «Вот уж его не разорвут».

Как стало опять смеркаться, вдова взяла свое подвенечное платье и пошла в избу. Как

прибежали опять мальчуганы, она сошла с печи и обмотала шелковым подвенечным

платьем того мальчика, который все причитал... Как стало бить полночь, все мальчуганы

побежали, один только обмотанный платьем не может бежать. Подбежали к нему

мальчики и хотели разорвать, но, как ни рвали, не могли разорвать шелкового

подвенечного платья. Так они и убежали в голбец, оставив его на полу. Сошла вдова с

печи, взяла на руки мальчика и пришла домой. Размотала платье и видит, что сын ее спит,

перекрестила его и опять легла. Так с той поры вдова с сыном и жила».

В рассказе из Олонецкой губернии жена ищет, находит и возвращает домой унесенного

лембоями мужа (см. ЛЕМБОЙ).

Поскольку проклятые, пропавшие без вести люди воспринимались иногда лишь как

исчезнувшие, но не умершие, то крестьяне полагали, что они могут вернуться домой

(особенно будучи прокляты «на срок»). Среди русских крестьян XIX и даже XX в.

популярны рассказы о проклятых девушках, выращенных лесными духами (реже –

чертями) и позднее возвратившихся к людям: «Жили богатые господа, и у них была

маленькая дочка. Приехали к ним гости – тоже господа. Барыня захлопотала, а девочка

начала плакать. С досады барыня и обругала свою дочку черным словом. Тогда явился

черт к девочке, взял ее к себе, а вместо ее положил чурку в ее образе. С тех пор у господ

девочка начала хворать и совсем зачахла.

Взятая чертом девочка росла у него и хорошела; он намеревался жениться на ней. Раз

мимо того места, где жил черт, проходил солдат и услышал стук валька, точно бабы моют

белье, а ему захотелось напиться. Он и пошел по стуку и увидел воду, напился и стал

купаться, а поодаль от него девки моют белье. Одна девушка говорит: «Брось, служивый,

рубашку, я тебе ее вымою». Солдат бросил ей свою рубашку, а она и говорит: «Теперь вы

мой нареченный супруг», – и пошли от воды вместе с ним.

Дорогой она рассказала ему, что она проклятая матерью дочь, что у них есть подмененная

чертом дочь в ее образе.., И просила своего суженого войти к ее родителям и предложить

им вылечить их дочь. Когда они позволят ему лечить, то чтобы он взял ее, положил на

стул, где дрова колют, и ударил топором поперек. Солдат так и сделал... и она [чурка]

рассыпалась на прелые щепки» (Тульск.).

Выращенная нечистым невеста может появиться и в бане, и в пустом доме, и возле

амбара. На такую девушку, по поверьям, нужно накинуть крест, и тогда она навеки

останется с людьми. Однако в многочисленных популярных (особенно на Русском

Севере) рассказах леший нередко сам подбирает проклятой жениха и устраивает ее

свадьбу (в повествовании из Олонецкой губернии «проклятая невеста» воспитывается в

озере у водяных) (см. ЛЕШИЙ, ЛЕСНЫЕ ДЕВКИ).

«Проклятые под горячую руку» обычно вызывают сочувствие крестьян, а ругающиеся и

призывающие нечистых – осуждение, однако есть и заслужившие проклятие люди. Это

злодеи, убийцы, а также те, кто не почитал, оскорблял свою мать; «Проклятого матерью

земля не принимает, и будет он всю жизнь трястись как осиновый лист» (Нижегор.); сила

материнского проклятья такова, что тела заклятых (проклятых) матерями детей не

разлагаются в земле; проклятые не находят успокоения, смерти, пока мать не возьмет

назад своего проклятия [Зеленин, 1916].

Не принимает земля и проклятых за свои злодеяния людей, нераскаявшихся убийц,

которые вечно и неприкаянно бродят у места своего погребения, согласно легенде,

проклятые убийцы Андрея Боголюбского из века в век «плавают по озеру в коробах,

обросших мхом, и не тлея стонают от лютого мучения» [Зеленин, 1916].

В ряде областей России заклятыми (проклятыми) людьми считали некоторых животных,

птиц и пресмыкающихся: «...говорят, что лягушки – это бывалошние люди, только

проклятые или заклятые»; «Господь ли проклял их, человек ли – хто это знает, однако... не

бейте их – грех!» (Болот.).

ПУСТОДОМКА – нечистый дух в пустом доме; кикимора.

Хотя пустодомка и предстает иногда существом «самостоятельным», в некоторых районах

России пустодомкой именуют обитающую в пустой постройке кикимору (Перм., Том.,

Арх.).

По поверьям Архангельской области, «занятия» пустодомки те же, что у кикиморы: она

прядет («нити судьбы» человека), наделена способностью влиять на жизнь людей.

Повествование о пустодомке, записанное на Русском Севере, возможно, отражает некогда

бытовавший обряд или игру с ее участием:

«В Карпове доме жила пустодомка. Девки пойдут на вечериньку – эту пусто домку и

кличут:

– Крестова, пойдем на вечериньку!

Она крычит:

«Скоро буду – не забуду,

Квашню мешу – не домешу,

Солю – не досолю,

Печку топлю – не дотоплю,

Житники похтою – не допохтою,

В печку сажу – не досажу,

Пеку – не допеку,

Вымаю [вынимаю] – недовымаю.

Стол обираю – не дообираю.

Обедаю – не дообедаю.

Скоро буду, позабуду».

[Девки приглашают пусто домку трижды, она отвечает все то же, но в последний раз «с

горячкой отвечает, несдоволь-ничала».].

...а девки все смеются. Девки пришли, хозяйке и говорят: – Мы пустодомку звали на

вечериньку, пустодомка придет сегодня – посулилась.

А хозяйка:

– Зачем раздразнили пустодомку, придет – всех переколотит.

Она, видно, хитра была – хозяйка: стол поставила – на стол положила скатертку портяну,

на скатертку положила мякушку хлеба – коврижку, на краюшку хлеба – солонку с солью.

Потом девкам всем по горшку дала и по клубку пряденого дала:

– В горшки положьте клубки и на головы горшки положите. Эта пустодомка придет – вас

по головы хлеснет, горшок рассыплется, а вы падайте – будто убились.

Девки за прялки-то и сели; прядут девки, а горшки на головах. Пустодомка потом идет с

большинской прялкой; зашла в избу – едва прялку затянула – только мала прялка!

И стол заговорил:

«Меня топором рубили,

Меня и стружкой стругали,

Да меня и долотом долбили –

Я все терпел, а ты вот чего незлюбила девок?» Потом и скатерть заговорила:

«Да меня-то трепали,

Да меня-то чесали,

Да меня-то ткали,

Да меня-то иглой сшивали,

Да меня-то и на стол постлали –

Я все стерпела, а ты вот чего не стерпела, незлюбила девок?» А потом мякушка

заговорила:

«Меня-то, – говорит, – колотили-молотили, На мельницы мололи, В квашню склали да

растворили, Да меня и в печке пекли. Меня на стол положат, Меня-то ись станут – Я все

стерплю, а ты девок не стерпела». Потом и соль заговорила:

«Меня-то и на огне варили,

Мною рыбу солят,

Мной и волнухи солят,

Меня везде едят, –

Я все терплю, а ты чего незлюбила девок?»

Пусто домка с прялицей у дверей стояла, а тут пошла по девкам, девок колотить; да

придет – каку девку хлеснет прялкой по головы-то, горшок с девкой на пол падут: горшок

изломается, а клубок укатится, думат – у девки голова катится. Так всех переколотила до

кажной девки, ну, и сама ушла; а девки все встали живящи... Хохотали, смешно ведь;

только убыток сделала – горшков набила, а боле што...» (Онеж.).

Р

РЖАНИЦА, РЖИЦА – дух ржаного поля в облике женщины.

Сведения о ржице немногочисленны. В Архангельской губернии ржица – хранительница

ржаного поля. На Вологодчине, при зажине [начале жатвы] обращались к «ржаной

матушке»: «Матушка ржаная Уделина, Господи благослови!» [Черепанова, 1983]. На

Русском Севере образы ржицы, ржаной матушки смешиваются с образами удельницы

(матушки Уделины), полудницы.

РИГАЧ, РИГАЧНИК, РИГОЧНИК, РИГОШНИК, РИЖНЫЙ (ЗАРИГАЧНИК,

ПОДРИЖНЫЙ) – дух риги, «хозяин» риги.

РИГАЧНИЦА – дух риги в женском облике.

Ригач, ригачник обитает в риге, строении, аналогичном овину, где сушат сноповой хлеб.

Поэтому ригач сходен по основным характеристикам с овинником. Описаний «хозяина»

риги в имеющихся пока материалах мало: чаще он лишь слышим, а не видим; видеть

рижного, как и овинного, было нежелательно. В рассказе из Новгородской области ригош-

ники появляются в облике людей: «Пошел мужик топить ригу. И вдруг слышит – идут.

Открывается дверь. Входят мужчина и женщина. Мужчина говорит: «Тихо, здесь раб

Божий лежит». Прошли дальше [в ригу]. Мужик встал, помешал в печке».

По поверьям ряда районов России, в риге могут являться умершие, а также черти: в

повествовании из Олонецкой губернии в риге трудится покойный крестьянин (слышно,

как он мелет хлеб); в рассказе из Тульской губернии черт в риге раздает девушкам

наряды.

Любимое место ригочника у огня: разместившегося на его месте (у печи) парня он,

гневаясь, ударяет пучком соломы. Наказанный «хозяином» риги парень сходит с ума

(Олон.).

Ригачник (как и овинник) не только дух-«хозяин» риги, связанный с огнем, печью; от него

зависит и достаток семьи, ее благополучие, сохранность собранного урожая, он знает

будущее крестьян. Рига – традиционное место святочных гаданий. По-видимому, рижный

– и покровитель семьи, которой принадлежит рига. В немногочисленных рассказах о

рижном он защищает людей: спасает крестьянина от преследующего его покойного

колдуна; предупреждает парня о том, что его намеревается погубить ведьма, и

подсказывает, как спастись (Тульск.).

РОГАТЫЙ – нечистый дух, черт; Дьявол.

Иносказательное обозначение черта рогатый подчеркивает одну из характерных деталей в

его облике – рога, рожки, ср.: «Не был только у черта на рогах» [Даль, 1882]. Присутствие

рогов, рожек указывает и на некогда «звериный» облик предшествующих черту божеств,

духов, и на чрезмерную (в христианском восприятии) гордыню черта, Дьявола: «Рога на

языке Священного Писания означают силу, могущество, гордость, а Дьявол, как бывший

ангел, превосходит человека; овладев миром, он «князь мира сего» и в то же время

представитель гордости» [Успенский, 1907].

РОСОМАХА – фантастическое существо («зверь-женщина»), обитающее в ржаном поле

или в коноплях.

«Росомахи во ржи... такая с длинными волосами схватит и утащит» (Онеж.).

В. Даль сообщает, что росомаха – «злобный дух со звериной головой и лапами, живет в

коноплях» [Даль, 1882].

Росомаха в поверьях севера России похожа на удельницу, русалку, которая может

появляться не только в воде, но и в полях, в лесу. Это __________женщина с длинными,

распущенными волосами, обитающая в ржаном поле. Она хватает и уносит забравшихся в

рожь детей. «В лесу росомаха, кукимора... Как девка стоит середи лядины [поляны],

волосье черное, до сих пор долгие, не косой, так распущены» (Лен.) [Черепанова, 1983].

В поверьях некоторых районов России облик росомахи – женщины с длинными волосами,

духа поля и полдня, слился с обликом фантастического зверя с длинной золотящейся

шерстью. Росомаха напоминает «пробегающего ветром» по волнующейся ниве духа-

зверя. Это также, по-видимому, дух плодоносного поля или стихийное существо,

помогающее зреть хлебам: «Рожь качается, что росомаха бежит. Темно-каштанового

цвета ржи спелой и как будто руками машет» (Онеж.).

РОХЛЯ – страшилище, якобы обитающее в подполье дома; им пугают детей.

«Рохля, поди знай кака рохля, у-у! маленьких стращали, рохля в подполе» (Новг.).

Рохлей могли называть и змею, забирающуюся под печь в доме [Мокиенко, 1986].

РУСАЛКА – дух в облике женщины, который может появляться у воды, в лесу, в ржаном

поле, в коноплях и т.д.; водяниха, шутовка, лобаста.

«И все у нас мама говорила, что на этом плоту часто видели русалок» (Новг.); «Русалки

заголосили и убежали в лес» (Калуж.); «Три девицы с косами, так это кто? – Так это

русалки назывались, русалки» (Новг.); «И вот она только заснула – и вдруг открывается,

открывается дверь. Из двери выходят русалки» (Мурм.); «Девка стала бабой ходить. Это

русалка была» (Арх.); «Не все то русалка, что в воду ныряет» [Даль, 1882].

Образ русалки в народных поверьях XIX–XX вв. сложный, контаминационный: «Он уже

на русской почве воспринял в себя некоторые черты с разных сторон, – считал Д. К.

Зеленин. – В образе русалок отразились свойства и признаки некоторых духов местных –

полудниц, леших, водяных; сказалось влияние древнегреческих сирен» [Зеленин, 1916].

Благодаря тому что русалка стала героиней ряда литературных произведений XIX в., ее

образ обогатился «книжными» чертами дивно прекрасных и чарующих, роковых существ,

о которых повествовали так: «В глубокую полночь, при лунном сиянии, всплывали на

поверхность озера красивые нагие девы с распущенными длинными волосами и с хохотом

плескались водою» (Сарат.).

Однако в народных верованиях русалка порою страшна, неприглядна. Облик «страшной»

русалки особенно характерен для поверий северной, северо-восточной России, но отмечен

и в верованиях центральных районов, в Поволжье, а также в Сибири; здесь русалка часто

смешивается с водянихой, водяной чертовкой, лешачихой: водяная чертовка – с

отвисшими грудями и длинными волосами (Нижегор.); русалка – косматая, с огромными

грудями (Влад.). Так же описывали русалку-шишигу и пермяки. В Астраханской губернии

считали, что русалка безобразна и космата, а в Саратовской представляли ее лохматой,

горбатой, с большим брюхом, острыми когтями и железным крючком, которым она ловит

людей. Волосы русалок, по поверьям, могут быть зелеными (Арх., Волог., Ворон.).

В Архангельских землях русалку иногда именуют лешухой, лесачихой (и наоборот);

«русалка – нагая женщина с большими грудями, – считали в Вятской губернии, – живет в

лесу, бежит, так на лошади не догонишь». В поверьях Орловщины русалка – голая

простоволосая баба; русалка – растрепанная обнаженная женщина (Калуж.). Такая

русалка – и водяной, и лесной дух, хотя чаще ее видят все же у воды. По поверьям,

которые были распространены в Рязанской, Тульской, Калужской и ряда других губерний,

русалки «живут в воде, в лесу и в поле». «Между лесными и водяными русалками у нас не

делается различия ни во внешнем виде, ни в занятиях их» [Померанцева, 1975],

Согласно распространенным представлениям, с середины весны и летом русалки могут

обитать в полях (во ржи, в коноплях), появляться в огородах (Тамб.); их видят у бань и

даже в банях, в овинах (Новг., Яросл., Нижегор.); они приходят к избам, стучатся в дома

(Новг., Мурм.).

В облике русалок проглядывают и черты покойников, главным образом девушек, женщин,

детей, утонувших или погибших, умерших некрещеными, а также проклятых. В

Орловской губернии русалок считали деревенскими девушками, пропавшими куда-то без

вести из-за проклятия своих матерей; в Калужской губернии полагали, что в облике

русалок продолжают «жить» на земле самоубийцы, утопленницы. Эти русалки, в общем,

похожи на обычных людей, но они бледны, «прозрачны», с неприбранными волосами, в

просторных белых рубахах без поясов или вовсе лишены одежды. По поверьям

Смоленщины, таких обнаженных женщин и детей можно увидеть в лесу во время Троицы;

во избежание несчастий необходимо бросить им платок или что-то из одежды.

Е.Г. Кагаров отмечал распространенность веры в неприкаянных «русалочьих детей»,

нагих и вечно плачущих. В Троицкую субботу они бегают по ржаному полю и поют:

«Бух, бух, Соломенный дух, Мене мати породила, Некрещену положила».

Если при звуке их песни приговорить: «Крещаю тебя, Иван да Марья, во имя Отца и Сына

и Святого Духа», то дети русалки, не достигшие еще семилетнего возраста, возносятся на

небо, как бы восприняв настоящее крещение [Кагаров, 1918].

Интересно, что в характеристике русалки, особенно смешиваемой с проклятой,

полуверицей, может присутствовать красный цвет: она вся красная (Онеж.); одета в

красный сарафан (Арх.); в красное платье (Печ.); в красную рубаху (Костр.); у нее

красные зубы (Арх.) [Черепанова, 1983] (см. КРАСНА ДЕВА).

Вопреки распространенному современному мнению, рисующему русалку «обнаженной

женщиной с рыбьим хвостом», о рыбьем хвосте русалки в традиционных русских

поверьях упоминается редко; в ряде районов России подобные существа именуются

фараонками. Это название «объясняется апокрифической легендой о превращении

преследователей Моисея [фараонова войска] в водяных и русалок» [Померанцева, 1975],

поэтому под названием «фараонки» подразумеваются существа, представления о которых

носят несколько «книжный» характер (см. ФАРАОН).

По поверьям, русалка может оборачиваться возом сена, красной коровой, конем,

теленком, собакой, мышью, птицей, зайцем [Виноградова, 1986], однако она существо, в

общем, к метаморфозам не склонное. Нередко облик русалки напоминает облик лошади: у

нее «волосы, как конский хвост» (Сургут.); «она бегает быстрее лошади» (Вятск.); «ржет»

(Яросл.); облик русалки и прямо соотносится с обликом лошади, особенно в весенне-

летних календарных обрядах, где ее может изображать лошадиное чучело, лошадиная

голова (Астр., Симб., Сарат., Нижегор., Пенз.).

Появляются русалки и в одиночку, и группами. Иногда русалками именуют жен водяных

или леших, но, очевидно, русалки исконно «самостоятельные» существа, не

объединяющиеся в семьи.

Рассказы о русалках, как правило, коротки, односложны. Чаще всего они описывают

встречи с русалками у воды, в лесу, в поле.

Традиционное занятие появляющейся у воды русалки – расчесывание волос; завидев

человека, расчесывающая волосы русалка скрывается в воде; иногда, по рассказам,

русалка моется, сидя на камне: «И вот русалки эти мылися – тоже видели их... Чудилось,

мол, вот русалки сидят на камне – волоса распущенные, и моются на этом камне» (Новг.).

Расчесывание волос – колдовское действие. Традиционно считалось, что длинные, густые

волосы обладающих сверхъестественными способностями существ могут испускать

особые, колдовские влияния (см. БАБА-НЕРАСЧЕСКА, ВОЛОСАТИК). Расчесывание

волос воздействовало на окружающий мир. Так, В. Даль сообщает, что, по поверьям, пока

русалка чешет волосы, с них струится вода, затопляя все вокруг [Даль, 1880А]. Такое

воззрение органично входит в круг представлений об особой власти русалок над погодой,

над влагой: после Троицы русалка может насылать бурю, дождь [Кагаров, 1916]. Сам по

себе гребень русалки, как и гребень водяного (см. ВОДЯНОЙ), – магический предмет.

Среди русских крестьян были популярны рассказы о таком гребне, неосмотрительно

подобранном людьми и приносящем несчастья. В повествовании, записанном на

Орловщине, мужики-рыбаки матерят бабу [русалку], которая ночью чешет на камне

волосы; она роняет гребень, его берут рыбаки. После этого у них путается невод и не

распутывается до тех пор, пока гребень не возвращают русалке.

Нередко появление у воды расчесывающейся русалки (как и русалки, плещущейся в воде)

знаменует грядущую беду: русалку видят у того места, где должен утонуть человек. В

рассказе из Новгородской области русалка с длинными черными волосами сидит на камне

у воды, повторяя: «Ох как долго нету!», после чего скрывается в реке; через некоторое

время к реке приходит местный учитель и, решив искупаться, тонет.

По распространенным представлениям, русалки сильно плещутся перед утоплением

человека (как и водяные), могут «утянуть» к себе купающегося (особенно купающегося

без креста, вечером, в праздник). Тем не менее «подводное житье» русалок практически

не описано; повествование из Мурманской области, упоминающее о «свадебном столе»

русалок, составляет одно из исключений; в нем рыбак, плюнувший в воду, портит

свадебный стол русалок и наказан за это безвременной смертью.

Русалки, появляющиеся по преимуществу в лесу и смешиваемые с лесными девками,

лешухами, в верованиях ряда районов России наделяются способностью очень быстро

бегать, то скрываясь от человека, то преследуя его: «Шел по лесу один мужик, а оне

[русалки] за ним турятся, все голые, растрепанные»; «Едешь, особливо зимой, вдруг –

сзади нагой человек бежит. Но сделать он ничего не может» (Вятск.).

По поверьям, обитающую в лесу русалку можно увидеть сидящей на дереве (при этом

русалка иногда прядет или поет). Будучи и водяным, и лесным духом, она часто

появляется у лесных ручьев: «Ручеек, через него жердочка лежит. На ней лохматка

сидит... Я и крикнул: «Христос воскрес!» Она – бултых в воду» (Влад.). Появляющаяся в

лесной чаще «страшная» русалка редко вступает в какие-либо взаимоотношения с людьми

или вредит им: обычно при встрече с человеком она тут же исчезает. Однако иногда

русалки (смешиваемые в поверьях с проклятыми) не только не избегают людей, но

приходят в деревни: здесь излюбленные места их обитания – бани, где, по поверьям, они

могут мыться (париться), стирать или прясть (Яросл., Смол., Влад.). На Владимирщине

записан рассказ о том, как русалка, «вся во льду», приходит погреться в овин. Согласно

повествованию, записанному в Новгородской области, русалка уводит из бани мывшегося

там мужика: «Один дядька пошел в баню мыться в двенадцать часов [ночи] <... > И вот он

мылся, мылся, и жена у него там пошла – думает, чего его так долго нет-то. Приходит,

значит, в баню, его в бане нет. Смотрит – по снегу от бани следочки. И прямо на речку...

(Бани-то на горе стояли раньше, у речки). А он голый и сидит на камне... Вот она его

спрашивает: «Ой! Ты чего туда забрался?» А он говорит: «Да чего-чего! Мылся, мылся,

приходит ко мне русалка и говорит: «Пойдем со мной». И вот меня и привела...» Жена

потом стала: «Аминь, аминь», – все раньше говорили – зааминила. А ему с этого камня

никак не перебраться обратно. Туда он попал как-то, а обратно глубоко. Река большая

была. И потом на веревке тащили оттуда».

По рассказу из Архангельской губернии, девка-русалка ходит к промысловику на зимовку

и затем рожает от него ребенка. Когда наступает время возвращаться домой, кормщик

пришедшего за промышленниками судна советует парню-промысловику уехать

потихоньку: «...судно понеслось. Она [русалка] увидела, выбежала на гору, ребенка

разорвала, половину себе взяла, а другу – свись на судно! Судно бы обернулось, дак она

не попала – только одна капелька крови на борту. Стало судно опруживать: ну, стесали

топором, оно и выпрямилось».

Такой сюжет популярен среди крестьян севера России и может относиться в разной

степени к лешухе, чертовке, Это еще раз подчеркивает некоторую расплывчатость и, по-

видимому, изначальную синкретичность образа русалки: в различных повествованиях ее

облик оборачивается то одной, то другой из своих многочисленных сторон. В нем

преобладают то черты лесного, водяного божества, то черты ставшего (обычно после

безвременной смерти) лесным, водяным духом человека. Согласно поверьям многих

губерний России, «русалка с крестом» (то есть надевшая крест, крещеная, как и

проклятая) становится снова человеком (и на ней можно жениться).

Э. В. Померанцева отмечает, что русалки (чаще всего девушки-утопленницы, проклятые)

нередко ведут себя сходно с обычными людьми: «Они не только водят хороводы, хохочут,

поют, кричат, бьют в ладоши, но и катают яйца, играют пылью, празднуют свадьбы,

расчесывают волосы, моют лицо, прихорашиваются, плетут венки, парятся в банях,

'стирают белье, прядут, воруют нитки и полотно, стерегут цветущую рожь, часто портят

посевы» [Померанцева, 1975].

Тем не менее почти все такие действия русалок не просто повторяют человеческие: они

особо значимы, это, как правило, магические действия.

Смысл традиционных, обыденных и одновременно магических действий русалок

наиболее очевиден в связи с сезонным ритмом их жизни. Согласно распространенным

представлениям, выходя из воды, русалки появляются на земле, в лесах и на полях, как

правило, в период с Троицы (с семика, четверга, предшествующего Троице, с Духова дня

или с последующей за Троицей недели) до начала Петрова поста или Петрова дня (12

июля). В соответствии с этими верованиями в различных районах неделя,

предшествующая Троице, или следующая за ней именуется «русальной», «русальской», а

начало Петрова поста – «русальским заговеньем».

В Калужской губернии полагали, что русалки становятся видимы во время недели перед

Троицей, когда они веселятся и справляют свадьбы. На Орловщине считали, что русалки

«завладевают лесом» на неделю начиная с Троицына дня; по поверьям Саратовской

губернии, русалки появляются после Троицы и т.п.

Появляясь на земле, русалки бегают по лесам и полям, играют, раскачиваются на ветвях

деревьев (их любимые деревья – береза, дуб, клен); сидя на ветвях, разматывают

похищенную пряжу. Могут заманить к себе и погубить, защекотать.

Само движение русалок воздействует на землю, на растительность. В Тульской губернии,

например, верили, что во время цветения хлеба русалка гуляет по ржи и там, где бегают

русалки, трава и хлеб становятся гуще; рожь цветет – русалка сидит в хлебе (Орл.).

Раскачивание русалок на ветвях деревьев также, по-видимому, магическое действие,

способствующее росту, созреванию: «...русалки, по-видимому, как девы плодоносной

природы, главным образом жизненной влаги, покровительствуют растительности и

посевам; качание – один из весьма распространенных приемов земледельческих

заклинаний; недаром русские девушки «завивают венки» (т. е. связывают ветви двух

соседних березок), чтобы облегчить русалкам качание на них» [Кагаров, 1918].

Очевидно, что русалки появляются на земле в период напряжения всех ее сил, во время

весеннего расцвета зелени, созревания злаков; их приход в леса и на поля соотнесен с

пиком проявления необходимых для наступления летнего расцвета, связанных с водой,

влагой сил плодородия. Русалка – и материальное, конкретное образное воплощение силы

плодородия, и сверхъестественное существо, эманирующее эту силу в своем движении,

влияющее на плодородие.

Согласно общерусским поверьям, русалки, обитающие в полях, охраняют их, изгоняют и

преследуют людей (особенно детей), которые вредят посевам (в таких поверьях русалка

напоминает полудницу, удельницу).

Помогать весеннему расцвету земли может, по всей вероятности, и традиционное

прядение лесной русалки. «Прядущими и ткущими» свой зеленый наряд представлялись

земля, деревья, весна. Действия русалки, качающейся весной на ветвях деревьев и

разматывающей пряжу, сходны с действиями «самопрядущихся» весны, растительности.

Она словно бы разматывает, высвобождает жизненные силы (нити – волокна – стебли),

создавая «основу» зеленого покрова земли.

«Высвобождает влагу» и колдовское расчесывание русалкой волос. В поверьях, в

обычаях, связанных с русалками, обнаруживается и колдовство, «обратное» распусканию,

расчесыванию. Это, с одной стороны, запрет вить, вязать, прясть на русальной неделе,

указывающий на сакральный, определяющий бытие универсума смысл такого витья и

вязания (к которому, очевидно, имеют отношение и русалки). (Ср.: если вязать веревки и

бороны, овы согнутся в дугу, дети будут уродами и т.п.). С другой стороны, запрет на

витье в определенные периоды года можно сопоставить с обрядовым витьем, плетением,

разрешаемым именно на Троицу, когда происходит ритуальное плетение венков

(завивание венков на ветвях берез, плетение девушками венков для себя). Троицкий обряд

завивания березки в некоторых районах России называется «плетение косы», «завивание

венков для русалок», «запирание ворот» и может быть жертвоприношением русалкам,

которые, по поверьям, носят венки и раскачиваются на них (в Смоленской губернии, завив

венки на Троицу, к ним старались не подходить, опасаясь встретить русалок) [Успенский,

1982]. Один из смыслов такого плетения, витья – «запирание», концентрация

плодоносных сил растительности.

В период, приблизительно предшествующий жатве, русалок провожают (хоронят,

изгоняют), иногда буквально возвращая породившей их воде: в некоторых районах

(например, в Астраханской губернии) изображающее русалку чучело во время ее

проводов топили в воде.

Если появление русалок лишь один из эпизодов праздника Троицы, то «проводы» и

«похороны» целиком посвящены русалкам. По поверьям Курской губернии, в первый

день Петрова поста (в свои «проводы», именуемые «перегры», «розыгры») русалки

играют и расчесывают волосы; если кто работает в это время, они его защекочут.

«Обряд «похорон русалки» заключается в пародии на христианское погребение:

сделанную из тряпок куклу наряжают в платье, кладут в гроб, украшают цветами и несут

в торжественной процессии на берег реки, девушки наряжаются – кто священником, кто

дьяконом; делают кадило из яичной скорлупы, идут со свечами из стеблей и поют:

«Господи помилуй». У реки прощаются с чучелом русалки и, заколотивши гроб,

привязывают к нему камень и бросают в воду».

«Обряд проводов русалки совершается следующим образом: какая-нибудь девушка с

распущенными волосами и в одной рубашке, с венком на голове изображает русалку; она

едет верхом на кочерге, с помелом через плечо; ее весело провожают до леса или до поля,

засеянного рожью, где она и скрывается от провожающих. Последние же возвращаются

назад, приговаривая: «Мы русалку проводили, можно будет везде смело ходить». Иногда

роль русалки исполняет кукла или чучело» [Кагаров, 1918].

В Нижегородской губернии «проводы русалок» (русальское заговенье) соответствовали

«проводам весны»: чучело, изображающее русалку, с песнями и хороводами выносили за

околицу и там «разоряли». В Рязанской губернии, как и в некоторых других, чучело

русалки разрывали и разбрасывали по полям, в том числе для того, чтобы сделать поля

плодородней.

В некоторых местностях России русалку изображало чучело коня – «звероподобный образ

русалки». (Речные духи и божества часто представляются в народной мифологии в виде

коня.) «Обряд «изгнания русалок» отличается от вышеописанных лишь тем, что их

«выпроваживают из деревни не с почетом, но с криком «Гони русалок!», шумом и

щелканьем кнутов» [Кагаров, 1918].

Изгнание и уничтожение русалки обычно сопровождались шумом, смехом, играми,

ряжением. Смысл подобного обряда неодносложен и мог иметь значение похорон

отжившего свой срок духа растительности, ритуального убиения божества плодородия,

очищения, изгнания нечисти [Токарев, 1957]. (Добавим, что обряды «похорон» и

«проводов» охарактеризованы здесь в самых общих чертах и варьируются в разных

областях России.)

Э. В. Померанцева отмечает, что в XIX и __________особенно в XX в. там, где еще сохранился

обычай «проводов русалок», образ самой русалки, как и представления о значении обряда,

часто стерт. «Проводы русалок» на Владимирщине, например, «сводятся к тому, что

женщины устраивают складчину, затем ходят по селу с пением частушек, традиционных

лирических и даже современных массовых песен» [Померанцева, 1975].

Стиранию исконного смысла этого обряда и образа русалки, вероятно, способствовало и

то, что «проводами русалок», по обычаям целого ряда районов России, заканчивался

определенный период года; «проводы» естественно переходили в сопровождаемое

песнями и танцами гулянье, пережившее в XX в. веру в русалок. Е.Г. Кагаров полагает,

что к русальским обрядам примкнул еще целый ряд обычаев, обрядов, связанных с магией

плодородия. Как пример тому он приводит описание народной игры (Тамбовская

губерния): «Молодые крестьяне, нарядившись в простыни, пускаются вдогонку за

девушками и молодыми женщинами, стараясь ударить их кнутом. Женщины спрашивают:

«Русалоцки, как лен?» (подразумевая, «как уродится»). Ряженые указывают на длину

кнута, а бабы восклицают: «Ох, умильные русалоцки, какой хороший»«. Е.Г. Кагаров

проводит параллель между действиями в этой игре и магическими действиями во время

римского праздника «луперкалий»: жрецы («луперки»), также одетые определенным

образом, стегали проходивших женщин ремнями, а последние верили, что эти удары

приносят «благословение браку, изобилие плодов земных» [Кагаров, 1918].

Согласно поверьям, после проводов русалки покидают леса и поля, хотя крестьяне, в

общем-то, смутно представляли, куда они уходят, рассказывая об этом по-разному. В

Орловской губернии, например, считали, что «после семицкой недели в лесу уже не

бывает русалок». Одни крестьяне полагали, что русалки поднимаются вверх и живут на

облаках; другие считали, что они «скрываются под землю и спят там остальное время

года»; иные думали, будто русалки переселяются в реку... Говорили еще, что русалки,

«оставив лес, долго еще остаются на нивах и безмолвно катаются на волнах нив».

Добавим также, что образ русалки в великорусских и особенно севернорусских поверьях

раздваивается: она и существо, появляющееся на земле лишь в определенное время года,

и обитающее у воды и в лесах постоянно («страшная» русалка, например, связана не

столько с сезонным, сколько с суточным ритмом: видят в любое время года, но чаще в

сумерках, ночью).

Сложный контаминационный образ русалки в весенне-летних календарных обрядах,

видимо, все же более персонифицирует силы плодородия, природы; он словно бы

проступает из воды, земли, растительности, затем в них растворяясь. Тем не менее это

одна из наиболее существенных, определяющих, но не единственная сторона образа

русалки. Русалки в весенне-летних календарных праздниках проявляют себя и как

покойники, умершие неестественной, безвременной смертью люди, и как наделенные

многообразными способностями и властью существа, божества. На последнее указывает

многообразие запретов, знаменующих посвященные русалкам праздники: в это время,

согласно обычаям многих районов России, стараются не купаться, не стирать, не шить, не

прясть, не ткать.

Запреты прясть в «русальские» праздники подтверждают отношение русалки к прядению,

ткачеству. Прядение – одно из любимых, казалось бы, бытовых занятий русалки. По

поверьям, русалка не только разматывает пряжу, раскачиваясь на ветвях деревьев. Во

Владимирской губернии, например, полагали, что «желание одеться заставляет их

[русалок] ходить ночью в бани, где бабы иногда оставляют на гребнях мочки, чтобы

напрясть себе одежды».

Во многих губерниях России русалкам оставляли жертвы, подношения: нитки, клубки,

куски полотна, развешивая все это на деревьях (оговорим, что все это могло

предназначаться и «русалкам – духам усопших», которые вообще любят куски одежды,

особенно концы, края платья и т.д.) [Кагаров, 1918].

Во всех этих поверьях и обычаях за образом русалки-пряхи проглядывает облик божества,

связанного с насущно необходимой для жизни стихией воды, покровительствующего ряду

домашних работ, как и все «прядущие божества», влияющего и на судьбы людей (здесь

образ русалки сближается с образами кикиморы, пустодомки). В ряде районов России

ведающая судьбу человека русалка оказывается пророчицей.

В рассказе, записанном на Новгородчине, русалки (три девки с косами) появляются у

дома перед бедой и настойчиво пытаются открыть дверь, «держатся за скобу»: «Дверь-та

на крючки, не говорят, что «открывай!» – а скобки у двери ломали». Вскоре после

посещения русалок у хозяйки дома погибает сын.

В некоторых губерниях России в «праздники русалок» нельзя было работать в поле и

даже вообще работать. Так, по поверьям Саратовской губернии, русалки показываются в

первый четверг после Троицы, и тогда люди не купаются и не выполняют никаких работ.

В Смоленской губернии полагали, что у того, кто пашет на русальной неделе, сдохнет

скот, а у того, кто сеет, побьет градом хлеб. В юго-западных районах России, начиная с

Троицкой субботы не ходили по воду и не работали в поле, веря, что если кто в Духов

день, когда по местным понятиям появляются русалки, занимается работой в поле, то те

мешают работе и насылают на посевы несчастье. Соблюдающие этот праздник надеются,

что русалки сберегут их поля от всякой беды.

Подобные поверья и запреты свидетельствуют об отношении русалок не только к воде,

плодородию и прядению; от русалок могут, видимо, зависеть все сферы крестьянского

хозяйства, что подтверждает их некогда существенную роль полифункциональных

божеств. Память об универсальных способностях и власти русалок в поверьях XIX–XX

вв. сохранилась «осколочно» и полнее всего отразилась в обычаях и обрядах, связанных с

крестьянским календарем.

Многие исследователи полагают, что в весенних праздниках, посвященных русалкам, в

первую очередь отразились представления о них как о заложных покойниках (об умерших

неестественной смертью людях). Д. К. Зеленин считал, что «у великорусов широко

распространены поминки в семик всех умерших неестественной смертью», и видел в

связанных с русалками праздниках отголоски таких поминок, во время которых

безвременно скончавшихся, беспокойных, опасных покойников старались почтить,

помянуть, угостить, обезопасить себя от них [Зеленин, 1916]. Представления о русалках

как о безвременно умерших прослеживаются и в поверьях, связанных с «русалочьими

детьми», которых можно «окрестить и отпустить на небо» во время Троицы.

Оживая весною вместе со всей природой, безвременно умершие, погибшие девушки,

женщины, дети наполняют, по поверьям, леса, кричат, хохочут, играют, водят хороводы.

В это время они опасны для людей, особенно для тех, кто ведет себя неосмотрительно,

приближаясь к местам обитания русалок в одиночку, ночью, без оберегов. Как и многие

наделяемые сверхъестественными способностями мертвецы, русалки могут «утянуть» к

себе живых людей, защекотать, погубить (наиболее опасны русалки для мужчин, молодых

парней).

Русалки-заложные обычно воспринимаются как нечисть. Д.К. Зеленин справедливо

подчеркивает, что взгляд на русалок как на нечисть «проходит красной нитью во всех

народных сказаниях о русалках». Собраны им и свидетельства об оберегах от русалок:

они боятся креста, очерченного круга, спастись от них можно при помощи чеснока,

железных орудий, словесных оберегов [заклятий]. Во многих местах считали, что лучшее

средство против русалок – полынь. В связи с этим любопытен записанный в Смоленской

губернии рассказ... использованный затем А. Блоком, о том, как ответ на вопрос русалки:

«Полынь или петрушка?» [– «Петрушка»] – может погубить человека. Там же записано

заумное заклятие от русалки:

Ау, ау шихарда, кавда! Шивда, вноза, митта, миногам, Каланди, инди, якуташма, биташ,

Окутоми ми нуффан, зидима.

Корреспондент указывал, что заклятие это знахарями хранится «в великой тайне»

[Померанцева, 1975].

«Чтобы избавиться от нападений русалок, нужно начертить на земле крест и, обведя его

кругом чертою, в этом кругу и стать» [Кагаров, 1918].

По окончании весенних праздников русалок – существ и необходимых, и опасных,

соотносимых с покойниками, нечистью, – старались «проводить», выпроводить их

подальше от людей (хотя, как уже отмечалось, это не единственный смысл «проводов»).

Облики русалки – водяного, лесного духа, божества плодородия и покойника –

нераздельны, неразрывно слиты. В различных ситуациях, обычаях, обрядах, в поверьях

разных районов России ключевой становится то одна, то другая грань этого

многосложного образа, но при этом сохраняются, не исчезают и другие его грани.

Образ «страшной» русалки, не столь очевидно включенной в календарный ритм бытия

природы и человека, более односложен. Но и «страшная» русалка – существо, особо

влияющее на плодородие, она связана и с землей, и с водой, обладает властью и над

стихиями, и над жизнью человека. В севернорусских поверьях «страшная» русалка

смешивается с удельницей, которая может влиять на участь роженицы и младенца.

Подобные «страшные» богини характерны для архаических мифологических воззрений и

есть в верованиях целого ряда народов: так, у народов Средней Азии рожениц мучит дух с

огромными грудями и длинными волосами; Ведява («мать воды») появляется в полночь и

в полдень – душит рожениц, поедает детей, «матери воды» приносили жертвы во время

родов (Мордовск.). В таких верованиях, образах превалирует связь с водой – «агентом

всеобщего порождения и зачатия». Отсюда и влияние на роды, и власть над жизнью

роженицы и младенца; длинные волосы, косматость, огромные груди соответствуют

представлениям об особо плодородной и детородной (в архаическом варианте – и

детоубийственной) роли подобных существ.

«Предшественницей» русалки в верованиях восточных славян многие ученые считают

берегиню, упоминаемую в древнерусских историко-литературных памятниках. Так, в

«Слове Иоанна Златоуста», например, упоминается, что славяне поклонялись рекам,

источникам и берегиням. Е. В. Аничков считает поклонение берегине связанным с

культом воды. Берегини («берегущие», а скорее, «обитающие по берегам рек и озер

существа»), которым приносили жертвы в важнейших случаях жизни, по-видимому, как и

русалки, наделялись способностью влиять на многие стороны бытия людей.

Наименование русалка распространилось в России сравнительно поздно и упоминается в

историко-литературных памятниках лишь с XVIII в. Происхождение этого названия не

вполне ясно и трактуется по-разному: слово русалка пытаются соотнести и со словом

«русый», и со словом «русло». Ряд исследователей полагает, что образ русалки

персонифицирует русальский обряд. Название русалка связывается ими с весенними

русальскими празднествами и обрядами (посвященными умершим и, возможно,

испытавшими влияние греческих русалий) (ср. «Русальничать, праздновать обрядами

семик, Троицу и Духов день» [Даль, 1881]). Русалками могли именовать участников

русалий, о которых в историко-литературных памятниках упоминается значительно

раньше, чем о русалках: «Имя «русалка» и название народного праздника «Русалии»

заимствовано славянами из Фракии и Македонии и восходит к среднегреческому или

византийскому слову "Rusalia"» [Кагаров, 1918], «Самое слово русалка, очевидно,

позднего происхождения... Это не противоречит утверждению древности самого образа,

ибо название это явно нашло приложение к древним представлениям о лесных, полевых,

водяных демонических образах женского пола» [Померанцева, 1975].

В русских поверьях XIX-XX вв. русалка чаще всего неожиданно встречающееся человеку

и столь же внезапно исчезающее «стихийное и роковое» существо, встреча с которым, в

общем, нежелательна.

С

САМ – нечистый дух, черт; домовой; леший.

Именуя нечистого духа – с оттенком почтительного страха – сам, крестьяне избегали

произнесения настоящего имени черта, лешего, домового. В этом названии отразились и

понятия о лесном или домовом духе как о почитаемом «хозяине», старшем в доме, в лесу

(см. ДОМОВОЙ, ЛЕШИЙ, ОН).

САТАНА, САТАНАИЛ, СОТОНКА, СОТОНЫ – главный среди нечистых духов, чертей,

Дьявол; нечистый дух, черт; нечистая сила.

«И Сатана в славе, да не подобру»; «Сатана и святых искушает» [Даль, 1882]; «...из леса

дремучего бегут мне навстречу двадцать сатанаилов, двадцать дьяволов» [из заговора]

[Забылин, 1880]. «Построил Сатана себе на небе престол и сел на него, а прочие злые духи

окружали его» (Новг.); «Суеверие в демонов поддерживают лубочные, нецензурованные

картины Страшного Суда с огненными змеями, драконами, гееннами, сковородами, огнем,

с изображением чертей и Сатаны...» (Арх.); «Удавился, так Сатане обручился»; «Отбилась

от рук жена, так что твой Сатана» [Даль, 1882].

Сатана – название Дьявола, означающее на древнееврейском «противник». Образ Сатаны,

имеющий «книжное» происхождение, в общем-то, удален от повседневной жизни

крестьян и обычно тождествен образу Дьявола (см. ДЬЯВОЛ); реже – схож с образами

демонов, чертей. В силу некоторой нечеткости и своеобразия народных представлений о

нечистой силе сотонами и сотонками крестьяне могли именовать и вообще всех нечистых

духов.

Сатана обычно старший в иерархии нечистой силы, но сама эта иерархия в поверьях имеет

не однозначно определенное устройство и выглядит весьма своеобразно. Так, согласно

верованиям Вологодчины, Дьявол и Сатана – различные духи зла (главенствует над ними

Демон). Сатана особенно силен и коварен, а Дьявол соблазняет людей на всякий грех (см.

ДЬЯВОЛ, ДЕМОН, БЕС).

Облик Сатаны в крестьянских поверьях сходен с дьявольским (см. ДЬЯВОЛ). Его

характеризует гигантский рост, черный, темный цвет, способность принимать различные

облики («ходить в личинах»). Наиболее подробно образ Сатаны (Дьявола) описывается в

народных повествованиях о миротворении и мироустройстве, сложившихся под влиянием

библейских рассказов, богомильских ересей, апокрифов и т.п.

Согласно достаточно распространенным представлениям, Сатана (Дьявол) – бывший

ангел. По поверьям Олонецкого края, Бог создал вначале одних ангелов, главным среди

которых был Сатана, именуемый первоначально Сатанаил. После того как Сатанаил

возгордился (построил себе на небе престол) и был свергнут в преисподнюю, приставка

«ил» перешла к имени поразившего Сатанаила Михи (Михаил Архангел), и Сатанаил стал

Сатаной, духом зла.

Сатана называется Сатанаилом и в некоторых апокрифах. Это – богомильское название

духа зла, почитаемого богомилами сыном Бога и Отца; прибавка «ил», по объяснению

самих апокрифов, указывает на его божественную сущность, на Божеское, а не ангельское

достоинство [Рязановский, 1915].

По народным рассказам, Сатана участвует в миротворении. Н.С. Шайжин считал, что

взгляд крестьян на нечистую силу вообще «тесно связан с представлениями о

миротворении» и «вполне соответствует народному дуалистическому мировоззрению...»

[Шайжин, 1909]. В одном из вариантов популярного среди крестьян повествования о

сотворении мира Бог Саваоф приказывает Сатане «достать откуда-либо земли. Сатана,

обернувшись гоголем, трижды нырял за землей на дно морское и, по своей немощи,

только в третий раз исполнил поручение и после того, как по указанию Саваофа

благословился у Младенца на иконе – Деве, стоящей на камени. Из одной части поднятой

земли, обращенной на восток, Саваоф сотворил прекрасную землю, а из брошенной на

север – холодную, каменистую и непроходимую. После этого Саваоф, желая создать себе

воинство, дал Сатане в правую руку молот и велел бить в скалу, а сам ушел на восток

творить рай. С ударом появлялись полки светлых воинов и тотчас же кланялись Богу на

восток. Попробовал Сатана ударить левой рукой – повыскакивали черные полки,

кланявшиеся ему. Полки белых и черных воинов почти сравнялись, когда Саваоф заметил

самодовольство Сатаны и зааминил его работу. Начался между Саваофом и Сатаной

раздор, который решено было покончить состязанием – постройкой небес. Саваоф

построил небо, а Сатана – другое, и таким путем Сатана дошел до седьмого неба, когда

Саваоф едва успел зааминить его работу. Потом он приказал Михаилу Архангелу

низвергнуть Сатану с его силой на землю, что Архангел и сделал, благословившись у

Младенца на иконе – Деве, стоящей у Черного моря. Целых шесть недель валилась

сатанинская сила на землю, аки мелкий дождь. Много ей пало в тартарары, в озера, реки и

в леса, а еще больше того осталось на воздусях...»

По другому варианту популярного повествования о миротворении, Сатана также творит

землю, но дурную – болота: «До сотворения земли все было покрыто водой, а под водой,

на огромной глубине, была земля. По воде плавали два духа, как два пузыря – Бог и

нечистая сила...» Бог велит нечистому нырнуть, чтобы достать землю. Вынырнув,

нечистый утаивает часть земли во рту: «...Погляжу, как Бог станет творить землю, и я

сотворю свою землю и стану в ней начальником». Бог благословил землю, что отдал ему

нечистый, и земля стала расти; стала расти и та земля, коя во рту была у нечистого, – и

стало ему рот оттого распирать, туго стало у него во рту. Вон он и начал землю изо рта

выплевывать: как плюнет – болото станет, побольше плюнет – больше болото станет,

поменьше – маленькое. Так он и наплевал по всей земле болот. Бог отдал ему болота во

владенье: от этого в болотах теперь нечистые живут» (Новг.).

По распространенным представлениям, Сатана создает также горы, скалы, овраги и, кроме

того, змею, а также земляных пчел (шмелей), «от которых мед нельзя есть». «Из деревьев

Сатана произвел рябину, осину, подсолнечник и табак. На плодах рябины (ягодах) Бог

заметил что-то вроде крестов, да и лист рябины похож на крест (лапчатый), а потому Бог

отобрал это дерево у Сатаны. На осине Иуда удавился... Когда едят подсолнечное семя, то

скорлупу выплевывают на землю и, когда заплюют всю землю, она перестанет родить»

(Новг.).

Согласно некоторым апокрифам, Сатанаил творит и человека: «Вылепивши тело Адама из

земли, смешанной с водой, [Сатанаил] поставил его прямо; стекшая же с него на правую

ногу и вылившаяся чрез большой палец на землю некая жидкость потекла улиткообразно

и образовала фигуру змеи. Собравши же дух, который был в нем, вдохнул созданному

телу жизнь; дух же его, также стекши через пустоту на правую ногу и пролившись через

большой палец, соединился с улиткообразной лужицей, которая тотчас же

оживотворилась и, отделившись, превратилась в змею и поползла.

Новый сей демиург [Сатанаил], увидавши это и уразумев, что он везде трудится,

взмолился к благому Отцу и убедил послать от Себя дыхание, обещав, что человек будет

общим, если Он его оживотворит, и что от рода его пополнены будут на небе места

отпадших ангелов. Бог же-де, как благий, согласился и вдунул созданному Сатанаилом

дыхание жизни» [Рязановский, 1915].

По рассказу, записанному в Тверской губернии, сам Сатана, «существо вроде человека»,

появляется «из харковины» (из плевка) Бога и называет себя его товарищем. По

повелению и благословению Бога он достает со дна моря землю; «Бог велел Сатане

ровнять землю, а он наделал гор, оврагов, болот и т.п. Бог и спрашивает: «На что ж ты

суродовал землю?», а он [Сатана] отвечает: «Я для пользы сделал и тебе, и себе: залезает

мужик с возом, али так не в силах забраться на гору или выбраться из болота, ну, и будет

тебя просить: «Господи, поможи», вот тут и помогай, а не поможешь, так я помогу». Бог

согласился с этим. Вот потом размножились люди, и приходит черт к Богу, и называет

себя товарищем. Бог и говорит: «Какой ты товарищ, ты меня господином звал». А он и

говорит: «Не только товарищ, но и местник – могу делить добычу с тобой». Бог и говорит:

«Какую?» – «Посылал меня в море, я песку достал, а из него и земля сделалась». – «Какое

же тебе дело?» – «От земли и человек составился, а стало быть, и человека должно делить

пополам». Бог думал, думал, как от него отвязаться. Черт и говорит: «Я не буду тебя

угруждать, давай – живые будут твои, а мертвые мои». Бог как-то не похватился, что душа

в человеке бессмертная, и говорит: «Ну, пусть твои». Вот отчего в ад-то попали! Ну и

мучились, пока Христос пришел – Он и вывел [умерших людей из ада]».

После сотворения мира и свержения Сатаны и его воинства с неба Сатана [Дьявол] и его

подручные (черти, бесы и демоны) падают на землю, но основное их местопребывание –

подземелье, ад. В аду главенствует Сатана [Дьявол], почти не появляющийся на

поверхности земли, меж людьми. Ад в народных воззрениях рисуется по-разному. В аду

есть бесконечные пещеры, наполненные бесами, огненная река, огромные раскаленные

печи, разные места для мучений. «В самом жарком месте сидит сам Сатана, а в коленях у

себя держит Иуду Христопродавца» (Новг.).

В рассказе из той же Новгородской губернии ад и рай описываются как огромный дом с

большим количеством этажей: «Чем человек праведнее, тем его вечное поселение будет

выше... Чем человек грешнее, тем ниже будут ему отведены покои. Самая нижняя комната

в виде необъятного котла. В этом котле огромное колесо, вращающееся около оси в три

года раз. Налит котел расплавленным металлом, и грешники купаются в этой массе.

Посредине сидит Сатана и радуется, созерцая эту картину мук. До Страшного Суда чертей

в аду очень мало: они все почти на земле, около людей».

В Олонецком крае считали, что «много чертей в аду увечных, потому что Сатана

беспощадно бьет их, жарит на сковородах, обрывает хвосты, уши и т.д., если слуги не

исполняют в точности его поручений – не вылезают на землю соблазнять людей. Сам

Сатана за недосугом бывал на земле только дважды, чтобы соблазнить Еву и Христа».

При некоторой отстраненности образа Сатаны, «старшего нечистого духа», от

ежедневного бытия крестьян, в народных поверьях, в повествовании о сотворении мира он

предстает существом не только злокозненным, но и необходимым, неизбежным: зло

сопутствует добру и даже порождено им (Сатана по сути «создан» Богом), доброе и злое

начала во взаимодействии творят мир и после его сотворения продолжают спорить за тело

и душу человека.

Взгляд крестьянина на окончательное мироустройство менее драматичен и сложен:

искушающие людей, однозначно враждебные им силы зла помещаются в аду. Однако, по

велению Сатаны, они постоянно являются на земле, присутствуют рядом с человеком и,

смешиваясь с образами домовых, лесных и т.п. духов, порою утрачивают свою

сатанинскую природу, становясь двойственными, даже необходимыми людям.

Хотя образ Сатаны таким метаморфозам не подвержен, главенствующего злого духа не

только страшились, но иногда обращались к нему за помощью, особенно в «черных»,

предназначенных для нанесения вреда заговорах. В заговоре «Для раздора между

новобрачными» заговаривающий, называя себя «рабом дьявольским», просит посеять

между новобрачными раздор Сатану, сидящего «во дьявольском болоте», «на Латыре бел

камени» (Новг.).

Тем не менее подобные обращения считались все же нежелательными и опасными, могли

повлечь за собой гибель прибегающих к ним людей.

СВЯТКЕ – нечистый дух, появляющийся на земле, между людьми, во время Святок.

«Одна девица намочила сапог в проруби, положила себе под голову, а ночью Святке и

натянул сапог девице на голову до шеи...» (Олон.).

Хотя представления об активизации нечистых духов во время Святок

общераспространены, особый «святочный» дух, именуемый Святке, по имеющимся

материалам, отмечен лишь в северных районах России.

Сведения о Святке ограничены, образ его подробно не охарактеризован, за исключением

сведений из Олонецкого края, где в облике Святке описана, в общем-то, нечистая сила не

вполне понятного облика или черт: Святке появляется между людьми «на второй день

Рождества Христова, а в крещенский сочельник после вечерни его уж нет на земле. Этот

может и добро делать, но больше делает добра по своей оплошности, и может вред

принести человеку, по оплошности человека. Он может превращаться в человека, даже

может быть его двойником, принимает иногда вид животных». Святке не может

«перешагнуть черты на снегу и полу, проведенной чем-либо железным».

К Святке, как и к другим могущественным и всеведущим духам, присутствующим меж

людьми в Святки, традиционно обращались, гадая о будущем: в начале года, когда

определяется его дальнейший ход, можно особенно ясно увидеть, «провидеть» грядущие

события. Обращение к нечистым духам во время гаданий считалось и необходимым, и

опасным. По поверьям, нечистая сила всячески старалась залучить к себе гадающего,

оказывающегося на границе ее владений, иного мира. Для этого она пользовалась

малейшей оплошностью людей. Так, в рассказе из Олонецкой губернии Святке губит

гадающих в овине, которые усаживаются там на коровьей шкуре [традиционный способ

гадания], но забывают очертить магическим кругом кончик коровьего хвоста: «Пришел

Святке, схватил за хвост и давай волочить по овину, и утром нашли их всех мертвыми».

Спастись от Святке (как и от других нечистых духов) можно, строго соблюдая все

правила гадания (в частности, правила магического очерчивания и расчерчивания), а

также с помощью различных уловок: «Вздумали однажды семь девиц намочить в проруби

по лучинке, чтобы, положивши их себе под голову, увидеть ночью богосуженого, а на

голову надели горшки. Пришел ночью Святке, рванет голову и бросит, так у всех и

перервал, да только ошибся, рвал и разбивал горшки, а не головы» (Олон.).

Подобные повествования популярны среди крестьян севера и северо-запада России и

относятся ими то к лешему, то к чертям, то к Дьяволу. Это позволяет предположить, что

возникновение образа нечистого духа с названием Святке специфический результат

трансформации соответствующей русской лексики и верований в среде крестьян Карелии.

СВЯТОЧНИЦЫ – нечистая сила, появляющаяся во время Святок; нечистая сила в

женском облике; русалки.

Сведения о святочницах немногочисленны. В поверьях Калужской губернии святочницы

– разновидность русалок, но представляют собой скорее нечто среднее между

«страшными» русалками (см. РУСАЛКА), банными духами и кикиморами-пустодомками.

Святочницы «некрасивы, с ног до головы покрыты волосами, говорить не могут, только

поют без слов и пляшут. Местопребывание их – бани и неосвященные избы»

[Померанцева, 1975].

Святочницы могут быть опасны для людей: по рассказу, записанному в той же Калужской

губернии, они набрасываются в бане на девок и начинают их «колупать». Девушки

спасаются тем, что рассыпают по снегу бусы, которые бросаются подбирать святочницы,

позабыв о преследовании девок.

СИНИЙ, СИНЕОБРАЗНЫЙ, СИНЕЦ – нечистый дух; бес, черт. «[В памятниках

древнерусской литературы] чаще встречается бес в образе «черного мурина» [эфиопа],

«темнообразного синца», хотя эфиопов не видывал, наверно, никто из русских того

времени» [Рязановский, 1915].

Синец – «достаточно древнее название беса, и в этом отражена старая семантика слова

синий как цветообозначения не только синего, но и черного, вообще темного цвета»

[Черепанова, 1983]. Синим, синеобразным, принадлежащим к «темному» или иному,

таинственному миру могли представляться самые разнообразные существа. В житии

Андрея Юродивого ангел «бел как снег», а черт «синь». Синюю кровь (противоположную

красной, человеческой), по поверьям Русского Севера, могут иметь лесные духи,

«синеобразны» иногда и водяные, покойники, а также болотные, подземные духи в

поверьях горнодобытчиков Урала (девка Синюшка).

СИРЕНА – полуженщина-полуптица; дух, обитающий в воде.

Сирена – образ малохарактерный для великорусских поверий. Иногда сиренами

назывались «полуженщины-полурыбы», которые чаще именовались фараонками (см.

ФАРАОН). В. Даль определяет Сирену как «лукавую соблазнительницу, из греческой

боговщины» [Даль, 1882].

СИРИН, ПТИЦА __________СИРИН – фантастическое существо в облике женщины с головой птицы.

Сирины, «полуженщины-полуптицы», «райские птицы», часто изображаются на русских

лубочных картинках XVII– XVIII вв. Этот образ, почерпнутый из старинных книг,

возможно, перекликается с образом вещицы великорусских поверий (женщины-птицы,

ведьмы-птицы) (см. ВЕЩИЦА).

СМУТИТЕЛЬ – смущающий других соблазнами, рассказами, наущением черт; Дьявол,

Сатана.

СОЛДАТИКИ – мелкие нечистые духи, помощники колдуна (см. ПОМОЩНИКИ,

КОЛДУН).

«И они с крыльца спускаются, сорок, все маленькие, одинаковые, в темных костюмах...

Их, солдатиков, кормить надо. Так же едят, они все кушают» (Печ.).

СОТРУДНИКИ – помогающие колдуну нечистые духи (см. ПОМОЩНИКИ, КОЛДУН).

«Тут один из нас умирал, никто не берет у него сотрудников» (Печ.).

СТЕНЬ, ТЕНЬ – призрак, привидение, двойник; тень, являющаяся в зеркале при гадании;

домовой, который наваливается на человека во сне (см. ТЕНЬ, ПАСТЕНЬ, ДОМОВОЙ).

«Кто свою стень увидит, скоро помрет»; «Она жениха своего доныне сроду в глаза не

видывала, а стень его в зеркале видела, и говорит, что человека, как глянула, узнала по

стени» [Даль, 1882]. «Если у одного из сидящих за кутьей нет тени, то он скоро умрет»

[Даль, 1984].

СТРЕШНИК – «встречный» нечистый дух, причиняющий болезни, вызывающий

несчастья; встреченный недобрый человек (см. ВСТРЕЧНИК).

«Шла я по дороге, коровушка от меня отворотилась, я упала, а нога-то поворотилась.

Лежу, а посмотрела – кровь-то идет. Это стрешник встретил» (Волог.).

СТОГОВОЙ, СТОЖИХА – духи, обитающие под стогом.

Упоминания о стоговом и стожихе в поверьях русских крестьян единичны. В Вологодской

губернии записана быличка о смерти стожихоньки, оказывающейся в родственных или

приятельских отношениях с кутихой, духом дома, напоминающим кикимору: «Шла баба

дорогой мимо стогу. Вдруг из-под стогу-то и вышел вроде маленького человечка и кричит

бабе-то: «Дорожиха, скажи кутихе, что стожихонькя померла!» Испугалась баба,

прибежала домой, а муж лежит на полатях. Залезла она на полати да говорит: «Ондрий,

ну-ко що же это такое слышала: вышло из-под стогу что-то вроде человечка да и говорит:

«Дорожиха, скажи кутихе, что стожихонька померла!» Только що проговорила она, как

вдруг в подполье що-то и застонало: «Ой стожихонькя, ой стожихонькя». Вышло вроде

маленького человечка що-то черное, бросило бабе новину полотна и пошло вон, двери из

избы отворились сами собой, а оно все воет: «Ой стожихонькя, ой стожихонькя». Мужик с

бабой ни живы, ни мертвы сидят. Так и ушло».

СУСЕДКА, СУСЕДКО, СОСЕД, СОСЕДКО, СОСЕДУШКО, СУСЕДКО-ДОМОЖЙР,

СУСЕДУШКО, ДЕДУШКО-СУСЕДУШКО, СУСЕТКО – домовой; леший.

СУСЕДКА СУСЕДКА, СУСЕДКА-ДОМОЖИР, МАТЬ-СУСЕДКА – домовой и

«надворный» дух в женском облике.

«Какого цвета шерсть на самом соседке, такого цвета и скот он любит и холит» (Волог.);

«Дедушко-суседушко особенно не любит лошадей «двоежилков»« (Арх.); «Вот тебе,

мать-суседка, теплый дом и мохнатый кедр» (Сургут.); «Дедушко-суседушко! Береги

нашу скотинушку» [Авдеева, 1842].

Суседко, дедушко-суседушко – одно из наиболее распространенных во многих районах

России названий домового духа, живущего, соседствующего в избе с людьми. «В

Вологодской губернии «домовой» – или, по-пежемски, «соседка». К этому мужики до

того привыкли, что считают его почти необходимостью. Переходя в новый дом,

«перекликают» его из старого, или «выкликают нового, блудящего»«. Иногда дедушкой-

суседушкой называют и лешего (см. ДОМОВОЙ, ЛЕШИЙ, ДЕД).

В поверьях Томской губернии суседка (суседка-доможир) – дух дома в женском обличье,

сходный с кикиморой (см. КИКИМОРА). В Лечебнике XVIII в. кикимора прямо

именуется суседка.

Суседка-домовой живет в подполье, в углу под печью. Она может оборачиваться кошкой,

собакой, гоняет кур. Иногда суседка «садится прясть. Бывает слышно, как свистит

веретено, а утром прядево прибывает». Чтобы угодить суседке, при переходе в новый дом,

а также накануне Крещения под голубец клали булочку с гривну величиной (Том.).

Наиболее подробно суседка (матушка-суседушка) – дух дома и крестьянского двора в

женском или специфическом звероподобном облике – охарактеризован в поверьях

Сургугского края, где различают домову суседку, банну суседку, скотску суседку и т.п. (т.

е. обитающую в доме, в бане, в хлеву). Отмечена также и земляна суседка, но подробных

сведений о ней нет.

Домова суседка обычно невидима. Иногда ее, круглую, как клубок, с человеческим лицом

и короткой жесткой шерстью, замечали, по рассказам, в подполье. При этом она

«укатывалась как шар» («без рук и ног»). Ночью суседка может появиться и в облике

маленького ребенка, с крохотными ручками, но очень тяжелого.

Домова, или избна, суседка «заведует» избой, людьми, телятами и курами, когда они

временно помещаются в избе. Тем, кого она любит, суседка заплетает косы, которые

нельзя расплетать; тех, кого невзлюбит (и людей, и животных), «трясет до поту» и

особенно вредит курам.

Подобно всем домовым духам, суседка предсказывает будущее. Наваливаясь ночью на

людей, она дует холодным, как лед, дыханием «к худу» («ажио в голову просвистит»), а

«к добру» «дует теплым духом».

Смельчаки сбрасывают суседку на пол, как кошку (суседка при этом «крякает»),

обнаруживая утром в руке клок шерсти с короткими жесткими, как у медведя, красными

волосами. На такое обращение суседка обычно не сердится – «сонному человеку все

простительно».Местопребывание избной суседки, по поверьям Сургутского края, не

просто подполье. Она обитает у кедринки, которую помещают в подполье под передним

углом избы при начале строительства, с приговором: «Вот тебе, мать-суседка, теплый дом

и мохнатый кедр». Это позволяет видеть в облике матери-суседки не только духа дома, но

и лесного духа, переносимого, переходящего в избу вместе с деревцем и становящегося

покровителем дома, семьи [Зеленин, 1937].

Чтобы __________задобрить мать-суседку, ей оставляли под печкой краюшку хлеба с солью на

лучинке.

Скотска суседка живет в загородях; холит или, напротив, гоняет и мучит скот. Чтобы

угодить скотской суседке, под матицу в загороди клали краюшку хлеба с солью. Особенно

старались почтить ее в Великий четверг, а также при строительстве новой загороди.

Т

ТЕНЬ – дух лесных избушек; домовой; привидение, призрачный двойник

человека.

«Зверя я с этим ружьем овек не убоюсь, а вот было только раз в избушки, что до поту в

страх «тень» вгоняла» (Арх.); «Тень его явилась мне» [Даль, 1882].

Дух лесной избушки, появляющийся в виде тени, по всей вероятности, представляет

собой разновидность домового духа, «хозяина» лесного жилья, который может «шугать»

над людьми, останавливающимися в лесу на ночлег, и даже выживать чем-то не

угодивших ему пришельцев.

Тень – распространенная форма появления домового, особенно домового духа,

предвещающего перемены в судьбах людей. «Мифологизация тени как некой

самостоятельной субстанции, подобия, двойника человека, имеет очень глубокие корни;

ср. сохранившееся до недавнего времени поверье о том, что тень может покинуть

человека перед его смертью. Тень – это нечто принадлежащее обоим мирам, реальному и

потустороннему» [Черепанова, 1983].

В поверьях Вологодчины пастень – домовой, который является в виде тени на стене,

«наваливающийся» ночью на человека. Согласно верованиям Орловщины, домовой дух,

давящий человека, предсказывает будущее. Однако сам он не смеет приближаться к

людям – «давит» его тень. Стень – домовой-тень (Яросл.), но в то же время призрак,

двойник.

Таким образом, домовой дух может быть и двойником, и тенью одновременно, то есть

неразлучным с человеком спутником; но он наделен самостоятельным бытием и влияет на

судьбу людей (ср. появление домового-тени и домового-двойника перед большим

несчастьем, смертью; возникновение двойника человека в зеркале при гадании и т.п.) (см.

ДОМОВОЙ, ПАСТЕНЬ__________).

ТРЯСОВИЦА, ТРЕСЕЯ, ТРЯСАВИЦА, ТРЯСЕНИЦА, ТРЯСЕЯ, ТРЯССЯ, ТРЯСУНЬЯ,

ТРЯСУХА, ТРЯСУЧКА, ТРЯСЦА, ТРЯСЬ – лихорадка, гнетучка, кумоха.

«Мне имя Трясся. Не может тот человек согретися в печи» [из заговора]; «Мне есть имя

Трясовица, яко пещь распаляется дровами, тако я распаляю у человека все члены и кости»

[из заговора]; «Изняла его трясучка»; «Трясца что ненастье: не знаешь, откуда берется»;

«Без притчи и трясца не емлет» [Даль, 1882].

Трясовица – одно из распространенных названий лихорадки, болезни, которая может

проявиться по-разному, но сопровождается ознобом, судорогами, «трясет» человека.

Трясучку, порчу колдуны нередко «напускали по ветру», с приговором: «Как на осине

лист трясется, так и тебе трястись» (Волог.). Соответственно такую «трясучую напасть»

крестьяне некоторых областей России стремились передать осине: «Больной лихорадкой,

если хватает сил, идет в лес, находит осину, кланяется ей и говорит: «Осина, осина,

возьми мою трясину, дай мне леготу!» После чего перевязывает осину своим поясом»

(Арх.).

Лихорадку-трясовицу обычно представляли в облике женщины, девицы, девы-трясовицы.

Таких девиц-лихорадок (лихорадок – дщерей Иродовых), по поверьям, могло быть

определенное число – семь, девять, двенадцать и т.п. (см. ЛИХОРАДКА).

Девицы-трясовицы упоминаются в заговорах. По записи из Саратовской губернии,

например, при лечении от лихорадки «ворожея приходит к больному три раза по зорям,

выводит больного на зорю и, смотря в воду в сосуде, говорит: «Заря зарница, красная

девица, избавь раба Божьего < имя > от матухи, от знобухи, от летучки, от жетучки, от

Марьи Иродовны и от всех двенадцати девиц-трясовиц». Затем ворожея крестообразно

смахивает хворь со лба, подбородка, щек, плюя на землю и умывая больного

наговоренной водой».

У

УВОДНА – дух, обитающий в лесу и приманивающий, уводящий людей, особенно детей.

В поверьях Печорского края уводной именуется красна дева (по-видимому__________, существо,

сходное с лешачихой, русалкой): «Шишко ребенка омрацит, сделаетца уводна, прима-

ниват, в красном сарафане, под красной шалью, красна дева называется. Людей

приманиват и уводит» (см. КРАСНА ДЕВА).

«Уводить» могут и иные сверхъестественные обитатели леса: нечистая сила, леший, черт,

называемые водка, манило, блуд и т.п. (см. ЛЕШИЙ, ВОДКА, БЛУД, МАНИЛО).

УДЕЛЬНИЦА – дух в облике женщины, губящий родильницу, плод в ее чреве; дух,

опасный для детей.

Об удельницах известно мало. По поверьям Олонецкого края, это черная, волосатая

женщина (с распущенными и растрепанными волосами). Она показывается у лесных

ручьев, может появиться в зреющем поле.

Удельница способна обернуться сорокой. В районе Космозера (Олонецкий край)

существовал ручей, именуемый Букин порог, откуда «от древности выходили удельницы

и показывались на росстанях». «Как поставили на росстанях кресты, они исчезли»

[Барсов, 1874].

Удельница мучает родильниц, насылая на них «жильне-трясучий удар», или родимец.

«Если поносная [беременная] женщина спит навзничь, нараспашку, пояса нет, а случится

на столе ножик, удельница вынимает им младенца. Оттого рожают уродов, или женщина

понесет, а живот окажется пустой» [Барсов, 1874].

Удельница особенно опасна ночью, а также одну минуту в полдень и на закате.

Обитающей в лесу удельницей пугали детей.

По мнению О.А. Черепановой, удельница схожа с обитающими в ржаных полях, на межах

и опасными для детей полудницей, кудельницей. Она включена «в широкий крут

персонажей солярного цикла, сохраняющих свою древнейшую функцию обеспечения

плодородия, связанных с деторождением, урожаем и с полдневным жаром» [Черепанова,

1983].

Однако в верованиях Олонецкого края удельница обнаруживает не столько связь с

«полдневным», зреющим полем, сколько с водой и лесом, и напоминает по внешнему

облику «страшную» русалку (см. РУСАЛКА). По своим действиям удельница схожа с

вещицей, также уродующей и губящей младенцев, родильниц, обращающейся сорокой

(см. ВЕЩИЦА). Образ удельницы – своеобразный «мостик» между лесной русалкой и

ведьмой-вещицей (обнаруживающийся, правда, лишь в севернорусской традиции).

Удельница – существо, властное над жизнью, судьбой рождающегося человека и

женщины-матери; с другой стороны, она существо природное, стихийное, связанное со

всеобъемлющей и насущно необходимой для жизни стихией воды.

«Этимологизация слова удельница затруднительна в связи с изолированностью слова в

диалекте и общенародном языке. Источник узколокального [севернорусского] удельница

можно видеть в локально ограниченном глаголе «удить, зреть (о зерне), наливаться»...»

[Черепанова, 1983]. В поверьях русских крестьян XIX-XX вв. наименование удельница,

по-видимому, более связано с представлением об уделе, участи, доле человека, его судьбе,

которые, при его рождении, могут зависеть от удельницы (ср. «Уделятель, уделитель,

удельница» – «уделивший что, кому»; «удел» – «участь, доля»; «судьба, жребий, рок»,

«предназначение» [Даль, 1882]).

УПЫРЬ – вредоносный мертвец, колдун; колдун-покойник, ведьмак, еретик, губящий

людей; вампир.

«Злые знахари по смерти бродят упырями» [Даль, 1882].

Представления о том, что существование человека, особенно наделенного

сверхъестественными, колдовскими способностями, не оканчивается с его смертью,

традиционны; по поверьям, покойники продолжают принимать участие в бытии живых

людей, помогают или вредят.Название «встающего по смерти», вредоносного мертвеца

(главным образом, колдуна) упырь (вампир) более характерно для западно- и

южнославянских поверий, нежели для великорусских. В центральной и северной России

покойник, наделенный способностью «жить» после смерти и преследовать людей, поедая

их, чаще именуется еретиком (см. ЕРЕТИК).

В южнорусских поверьях упырем иногда называют и «сильного», старшего над другими

живого колдуна.

Упыри, которым приносили жертвы-требы, упоминаются __________в Начальной летописи. В

памятниках древнерусской литературы упыри иногда отождествляются с навьями, в

значении «особо опасные, распространяющие эпидемии и приносящие смерть

покойники». В то же время навьи – это и мертвецы вообще, поэтому можно

предположить, что жертвы упырям в Древней Руси приносились с целью обезопасить себя

от возможного губительного влияния всех «живых» умерших.

УРОК – вредоносное слово; слово, сказанное в «дурной» час, которое «портит» человека;

порча; демоническое существо, персонифицирующее вредоносное слово.

«Уроки, призоры, прочь отойдите!» [Даль, 1882].

«Урочить» происходит от «речить, ректи» – «говорить, произносить». «В заговорах уроки

являются демоническими существами. Они происходят от встреч (пристретельны) с

злыми людьми или насланы. Селятся они в ногах, руках, глазах, во всех суставах человека

и нудят около сердца, ломают кости. Чтобы они вышли из больного, на них бабка кричит:

гам, гам, гам! Призывает на помощь святых угодников Божиих и, с их помощью,

прогоняет уроки в темные леса, густые очереты, на болота, за моря» [Сумцов, 1890].

А. Потебня уточняет, что урок – это материализация вредоносного слова (в обличье

стрелы или вызывающего заболевание демонического существа не вполне ясного вида)

[Потебня, 1914]. Отметим, что в трактовках и самого понятия урок, и его возможных

воплощений представления об уроке как о материализованном вредоносном слове

нередко смешивают с представлениями о сглазе (как о материализованном губительном

взгляде) [Даль, 1882]. Основанием такого смешения, по-видимому, служит то, что и

действие «опасного слова», и действие «недоброго взгляда» в поверьях нередко

тождественны физическому воздействию, удару, порче. Признаки такой порчи – зевота,

озноб, жар, а у детей – бессонница [Авдеева, 1842].

Традиционным средством от порчи (и сглаза, и изуроченья) было умывание и

взбрызгивание. «Болезнь, большею частию, приписывали урокам. Если ребенок бывало

кричит и не спит, то брали солонку, высыпали из нее соль, зачерпывали ею воды, клали

три раза по девяти щепоток соли, умывали ребенка, оплевываясь и приговаривая: «Уроки,

призоры на пусти лесы!» Также обмывали скобы у дверей и умывали этой водой».

Взбрызгивали заболевшего водой, в которую помещали уголек, кусочек обгоревшей в

печи глины и три по девяти щепоток соли. Старались взбрызнуть «невзначай», чтобы

вызвать испуг [Авдеева, 1842].

Заговор от уроков и прочих заболеваний, записанный в Архангельской области,

произносится при мытье ребенка в бане: «Стану я, раб Божий < имя >, благословись,

выйду, перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротами. Выйду я в чистое поле;

помолюсь и поклонюсь на восточную сторону. Под восточной стороной есть Окиян-море.

На Окияне-море ходит щука бела, зубы укладны, хвост булатный, поедат и пожират у

раба Божьего < имя > уроки и прикосы, и грыжи, и баенны нечисти, чтобы не в вечерню,

ни на нову, ни на ветху и ни на перекрою месяцу. Во веки веков, аминь. Будьте, мои

слова, замком замкнуты, ключом заперты» (Арх.).

Распознать урок можно было по глазам заболевшего (на его веках появляется что-то вроде

горошин), а также бросив в воду угольки: или они не тонут, а плавают, человек изурочен

[Богаевский, 1889].

Ф

ФАРАОН, ФАЛЯРОН, ФАРАОНКА, ФАРАОНЧИК – фантастическое существо с

человеческой головой, туловищем и рыбьим хвостом; русалка.

По распространенным поверьям, фараоны, мифические полулюди-полурыбы (и женского,

и мужского пола) произошли от потонувшего в Чермном море при преследовании евреев

«войска фараонова».

В основе таких представлений лежат апокрифические легенды, возникшие в результате

народной переработки библейского сюжета о переходе Моисея через Красное море, когда

вода расступилась, пропустила Моисея и ведомый им народ, но сомкнулась над головами

преследователей; «люди фараоновы обратишася рыбами», «у тех рыб главы человеческие,

а тулова нет, токмо едина глава, а зубы и нос человеч; а где уши, тут перье, а где

потылица, тут хвост, и не яст их никтоже».

Обратились рыбами и оружие, кони воинов: «а на конских рыбах шерсть конская, а кожа

на них толста на перст, ловят их и кожи с них снимают, а тело мечут, а в кожах переды и

подошвы шьют; а воды те кожи не терпят, а в сухоноско, на год станут» (Сказание о

переходе Чермного моря по списку 1602г.) [Черепанова, 1983].

Образ «фараона лютого» по-видимому, поразивший народное воображение, нередко

используется в старинной русской литературе, в сказаниях, легендах. В новгородском

«Сказании о знамении от иконы Пресвятой Богородицы» с «лютым фараоном»

сравнивается Андрей Боголюбский, пришедший с войском силою собирать дань с двинян:

как и фараоновы воины, он «Божим гневом потоплен бысть».

В народных поверьях образы фараонов и фараонок сливаются с образами водяных и

русалок, однако из-за «книжного» происхождения представлений о «войске фараоновом»,

полулюди-полурыбы часто воображаются обитающими далеко, в морях; например,

фараончики – «чудные белотелые девы с русыми кудрями, которые плавают в море. У них

рыбьи хвосты» (Сарат.). В Новгородской губернии считали, что у фараонов только

«голова человеческая», а остальное у них рыбье. Случается, что в ясную погоду они

выскакивают из моря и кричат: «Царь Фараон в воде потонул». На Вологодчине

«древними людьми», «фараоновым войском» считали лягушек.

Фараонами (фаляронами), фараонками традиционно именуются изображения русалок в

деревянной резьбе, украшающей дома, однако образ этот скорее сказочный. В бытующих

народных поверьях русалки очень редко описываются как полуженщины-полурыбы

(облик русалок с длинными распущенными волосами в основном повторяет

человеческий) (см. РУСАЛКА).

Фараон, фараонка – один из персонажей «силы бесовской» в верованиях раскольников.

Название фараон часто употребляется в бранных выражениях, фараонами называли

полицейских. По поверьям, «фараон!» – излюбленный возглас водяного.

Х

ХИТКА – водяной дух в облике женщины; русалка.

ХИТНИК – нечистый дух.

В поверьях ряда районов России (Ряз., Арх., Сиб.) «хита», «хитина» – «несчастье,

бедствие, притка», которые, по-видимому, могут персонифицироваться в образе хитки.

Хитником тверичи именовали злого, нечистого духа. Д.К. Зеленин полагает, что название

хитка характеризует водяного духа как похищающего, хитящего [Зеленин, 1916].

ХЛЕБНОЙ, ХЛЕВНИК, ХЛЕВНЯК – дух, обитающий в хлеве; домовой, дворовой.

«Чертополоху в Олонии... приписывается мифическое значение – его вешают в хлевах,

чтобы хлевной не делал вреда скотине» (Олон.).

Чаще всего хлевной – это дух двора, домовой, дворовой, от которого зависит

благополучие скота; однако это название в великорусских поверьях встречается нечасто.

В. Даль сообщает, что хлевник (Смол., Калужск.) – «домовой в хлеву, особая порода»

[Даль, 1882].

ХЛОПТУН – встающий по смерти покойник, который поедает скотину, людей; еретик,

клохтун, упырь; покойник, в которого вошел нечистый дух.

На севере России хлоптун – синоним еретика (см. ЕРЕТИК): хлоптуном становится

умерший, которому «черти пехаются в рот». После этого «родится хлоптун», который

«пять годов живет хорошо», имея облик самого обычного крестьянина, а затем начинает

поедать людей и скот.

Спастись от хлоптуна, по поверьям, можно, ударив его «назад руку» оборотью от

некладенного жеребца.

ХОЗЯИН, ХОЗЯЙНУШКО, ХОЗЯЮШКО – дух, распоряжающийся определенной

территорией и областью деятельности (лесом, домом, водой и т.п., домашним хозяйством,

охотой и т.п.)

ХОЗЯЙКА ХОЗЯЙКА, ХОЗЯЙНУШКА, ХОЗЯЮШКА – дух-«хозяин» в женском

обличье.

«Хозяйка предвещает несчастья» (Арх.); «Меня хозяин – хошь верь, хошь нет – из избы

выживает» (Мурм.); «Заходя в баню, говорили: «Хозяин с хозяюшкой и хозяйские малые

детушки, пустите помыться. Мне водицы немного надо»« (Волог.). «Хозяин добр – и дом

хорош; хозяин худ – ив доме тож» [Даль, 1882]; «Лесной хозяюшко, лесная хозяйнушка,

ешьте кашу, пшеничну шанюшку, отдайте мне мою пестронюшку» (Арх.).

Хозяином, хозяйкой именуются домовые, лешие, полевые, болотные, водяные и т.п. духи.

Почтительное обращение к таким существам хозяева помогало избежать произнесения их

настоящих имен, что могло привлечь необходимых, но опасных домовых, лесных,

водяных обитателей.

Однако иносказательное название хозяин, пожалуй, в меньшей степени результат

табуирования, чем многие другие; прежде всего, оно определяет существенную роль

домовых, водяных, леших как истинных владетелей избы, бани, воды, леса и т.п. Любое

вторжение в пределы их владений должно было сопровождаться соответствующим

обращением. Так, идя за водой, говорили: «Хозяин, хозяюшка, разрешите мне водички

взять» (Волог.); «Охотники, кто в лес ходит, когда надо в лесу переночевать –

спрашиваются у Хозяина: «Пусти, Хозяин, не век вековать, а одну ночь ночевать». Так

три раза скажут и спать укладываются. А то, если не сказать, бывает, Хозяин пихнет что-

нибудь в огонь, напугает или еще что» (Волог.).

По поверьям, особенно пристрастны к своим постояльцам хозяева лесных, охотничьих и

рыбацких избушек. Крестьяне Русского Севера считали, что, входя в лесную избу,

необходимо не только спрашивать позволения у ее хозяев, но и оставлять им угощение

(обычно хлеб, пироги за печкой).

Не угодивших ему посетителей хозяин лесной избушки изгоняет различными способами:

сбрасывая на пол с кровати, лавки, срывая дверь с петель, пугая шумом и своим

появлением и просто выбрасывая на улицу.

В поверьях многих районов России «хозяином и хозяйкой» чаще всего именуются все же

домовые, дворовые духи, невидимо хозяйствующие в крестьянском дворе, доме: «Хозяин

в дому – такие, какие сами хозяин и хозяйка. Когда в новый дом идешь, кошку и икону

несешь, говоришь: «Хозяин и хозяюшка, будьте вместе с нами, дайте жизни хорошей. Нам

не ночь ночевать, а век вековать»« (Волог.). На Терском Берегу Белого моря при переходе

в новый дом приглашали: «Хозяин с хозяюшкой, спасибо больше, а в новый дом

пожалуйте вместе, на веселое житье»; «Если не позовешь хозяина (при переезде в новый

дом), будет реветь, кричать, не будет лада в доме. Сказать нужно: «Хозяин с хозяюшкой,

мы поехали, вы с нами оставайтесь. Поехали» (Волог.). Подобные обращения к домовым

хозяевам обычно сопровождались подношениями, угощением (см. ДОМОВОЙ).

Домовой дух, владетель избы, мог даже изгнать из нее людей, обладал властью не только

над домом, но и над участью поселившихся в нем. Двор и скот также находились под

невидимым попечением домовых, дворовых хозяев; на Вологодчине, покупая новую

скотину, обращались и к ее прошлым «хозяевам – дворовым» (с просьбой отпустить), и к

новым (с просьбой принять): «Хозяин с хозяюшкой, отпусти (пусти) милого живота на

корысть, на радость, добрым людям на зависть». «Как случится чего, на двор выходили,

приговаривали: «Хозяин дворовой батюшка, хозяйка дворовая матушка с малыми

детушками, со внучатами, правнучатами, прости меня, грешную»« (Онеж.).

Пренебрежительное отношение к многочисленным хозяевам, окружавшим крестьян,

влекло разные несчастья; в таких случаях у хозяев необходимо было просить прощения, с

поклонами и подношениями (гораздо реже домовых и дворовых духов наказывали,

изгоняли, естественно, не именуя при этом хозяевами).

ХОЗЯЙКА ГОРЫ – девица-ящерица, старшая над ящерицами и змеями, оберегающими

клады (см. ЗМЕЯ, ЗМЕЙ).

ХОЛЕРА – дух в облике женщины, персонификация болезни.

Холеру, почитая ее живым существом, в некоторых районах России представляли

летающей по воздуху женщиной. Рассказывали, что, когда один человек сумел убить

«старуху-холеру», все ее тело оказалось покрытым ядом. Холера считалась одной из

самых «ядовитых», опасных болезней: «В холеру и лягушка не квакнет»; «В холеру ни

мухи, ни ласточки» [Даль, 1882].

По некоторым поверьям, холера находилась в подчинении у Марии Магдалины,

насылающей ее на людей за непочтительное к себе отношение.

Болезнь скота холера имеет коровью голову, конские копыта, человечьи руки и обвешана

саблями. «Человек не человек, скотина не скотина, а так, смешана» (Печ.).

Наиболее действенным средством борьбы с холерой считалось опахивание (см. КОРОВЬЯ

СМЕРТЬ).

ХОХЛА, ХОХЛА-МОХРЯ, ХОХРЯ-МАХРЯ – фантастическое существо, которым пугают

детей.

«Хохла-мохря идет, скажешь, спи, батюшко, а то унесет» (Волог.); «Смотри не шали,

хохла придет» (Волог.).

ХОХЛИК – маленький домашний дух; черт, Дьявол или нечистый.

Возможно, название хохлик (по крайней мере, в языковом сознании XIX-XX вв.)

характеризует мелких нечистых духов и как «лохматых, косматых, нечесаных» или «с

прической хохлом», «шишом» («хохлач» – нечеса, космач) [Даль, 1882], и как

принадлежащих иному миру («справлять хохлики, хохлевать» – «справлять поминки»)

[Даль, 1882].

ХУХЛИК, ХУХЛЯК, ХУХОЛЯТКА, ХУХОЛЬ, ХУХОЛЬНИК – нечистый дух, водяной;

черт; ряженый.

«Хухляки, самокрутки, окрутники должны купаться в Крещенской Иордани» (Олон.).

Название хухляк, хухлик, по-видимому, произошло от карельского huhlakka – «чудить»,

tus – «привидение, призрак», «одетый странно» [Черепанова, 1 983]. Хухлик, облик

которого в поверьях обрисован не вполне определенно, сходен с шуликуном (водяным,

чертом); этот нечистый дух появляется чаще всего из воды и становится особенно

активным во время Святок (см. ШУЛИКУН).

Хухляк, хухольник – распространенное название ряженого на Святки, «подражающего» в

своей одежде и поведении мифическим существам.

Ц

ЦАРЬ (ВОДЯНОЙ, ДВОРОВОЙ, ЛЕСНОЙ, МОРСКОЙ, ОВИННЫЙ, ПОДЗЕМНЫЙ,

ПОЛЕВОЙ) – дух, владычествующий над определенной территорией и областью

деятельности человека, главенствующий над прочими нечистыми духами (водяными,

дворовыми, лешими и т.п.).

ЦАРИЦА (ДВОРОВАЯ, ДВОРОВИЦА, ЛЕСНАЯ, МОРСКАЯ и т.п.) – дух в женском

облике, властитель определенной территории и «занятий» человека.

«Царь лесовый и царица лесовая и лесовыя малые детушки, простите меня, в чем я

согрешила» (Олон.); «Бережок батюшка, водушка матушка, царь водяной и царица

водяная с малыми детьми, с приходящими гостями, благословите воды взять не ради

хитрости, не ради мудрости, но ради добра и здоровья рабу Божьему» (Олон.).Согласно

поверьям некоторых областей России, среди лесных, водяных, подземных духов есть

цари, наделяемые особой властью, силами (см. ВОДЯНОЙ, ЛЕШИЙ). Тем не менее царь –

персонаж, в общем, не характерный для поверий, бытующих в XIX–XX вв.; царями (с

подчеркнутым благоговением и уважением) обычно называли лесных, водяных и прочих

владетелей, обращаясь к ним за помощью и милостью.

ЦЕРКОВНИК – дух, обитающий в церкви или у церкви; появляющийся в церкви

покойник.

Согласно традиционным представлениям, в церкви часто являются разнообразные

сверхъестественные существа; мертвецы и нечистые могут по ночам отправлять в церкви

свои службы. «Многие из здешних крестьян верят, что нечистая сила живет даже при

церквах, в особенности на кладбищах, а также на мельницах, в казенных зданиях,

например в училищных...» (Волог.).

Тем не менее сверхъестественные обитатели церкви редко именуются в поверьях

церковниками. По имеющимся пока материалам, такое название отмечено на Русском

Севере, и под ним подразумевается покойник (дух предка), привидение, появляющееся

чаще всего на церковной колокольне. Церковник имеет облик старика, человека в белом (в

белой шляпе) и в общем сходен с колокольным маном (см. КОЛОКОЛЬНЫЙ МАН,

МАН).

ЦИНГА-СТАРУХА – персонификация болезни цинги.

Согласно поверьям Архангельской губернии, цинга в облике старой женщины могла

посещать слабеющих на зимовках людей, после чего они заболевали: «Тому уж много

годов, слыхали, будто бы цинга-старуха приходила к промышленникам на Новой Земле и

валилась на нары. Вот и цинжали, мало кто не оцинжает».

Ч

ЧАРОДЕЙ, ЧАРОДЕЕЦ, ЧАРОВАТЕЛЬ, ЧАРОВНИК, ЧАРОВНИК – колдун, кудесник,

волхв; знахарь.

ЧАРОДЕЙКА, ЧАРОДЕИЦА, ЧАРОВАТЕЛЬНИЦА, ЧАРОВНИЦА – ведьма, колдунья.

В. Даль определяет чародея как человека, «напускающего мару, мороку», «чародеять –

творить чары, волхвовать, кудесить, колдовать, знахарить, наводить обаяние, мару,

мороку, отводить глаза, творить кудеса, чудеса при помощи нечистой силы» [Даль, 1882].

Б.А.Рыбаков полагает, что чародеяние как способ колдовства восходит к древним

магическим действиям над (с) чарой, сосудом [Рыбаков, 1 987]; позднее название

колдовских действий «чародеяние» получило более широкое значение «колдовства

вообще».

ЧЕРНОКНИЖНИКИ – колдуны, волхвы.

Чернокнижники – в общем, редкое в устной речи название колдующих людей. В

Сургутском крае считали, что колдуна-чернокнижника можно узнать по внешнему виду –

«такой колдун не стрижет ногтей, не чешет волос, не молится Богу». Заговоры

чернокнижников действуют год, их «подновляют» в Христовскую заутреню (нужно

молча, не оглядываясь, прочесть все заговоры); если же в это время тронуть

чернокнижника и сказать: «Христос Воскрес!» – то он упадет мертвым (см. КОЛДУН).

ЧЕРНЫЙ, ЧЕРНЫЙ ШУТ, ЧЕРНЯК – нечистый дух, бес; черт.

«Слышал, байник есть. Шерстяной, говорят, черный, наверное» (Новг.); «Иду я по

чистому полю, навстречу мне семь бесов с полудухами, все черные, все злые, все

нелюдимые» [из заговора] [Забылин, 1880].

Черный – цвет потусторонних сил, ночи, тьмы, тайны. В поверьях он чаще всего

характеризует чертей, Дьявола, а также банника, поэтому черт (как и Дьявол) нередко (и

иносказательно) именуется просто черным.

ЧЕРТ – нечистый дух, подручный Дьявола, Сатаны, противник Бога и ангелов.

ЧЕРТОВКА, ЧЕРТЕНИЦА, ЧЕРТИХА – нечистый дух в женском облике; жена черта;

лешачиха, водяниха; ведьма, колдунья.

«Копил, копил, да черта и купил!»; «Не бойся смертей, а бойся чертей»; «Богу молись, а

черта не гневи»; «Не было печали, да черти накачали»; «Чорт-чортом вымазался»; «Все

черти одной шерсти»; «Бур черт, сер черт, все один бес» [Даль, 1882]; «Лукавый, или

черт, кажется, по народным поверьям, в разных видах» (Волог.); «Причина метели – возня

чертей» (Новг.); В первый день Рождества «засветят лучину и ходят с огарком

зачерчивацца в поле со словами: «Черти с нам, водяной с нам, маленьки чертяточки все по

за нам, из черты в черту и девки к черту» и слушают... Расчерчиваюцца так: «Черти все от

нас, водяные от нас, маленьки чертятки все от нас, девки от черта и черт от девок»«

(Волог.); «В чистом поле бежит река черна, по той реке черной ездит черт с чертовкой, а

водяной с водяновкой на одном челне не сидят, и в одно весло не гребут, одной думы не

думают и совет не советуют» [из заговора] (Арх.); «Ладан на вороту, а черт на шее»; «Я за

порог, а черт поперек»; «Черт Ваньку не обманет: Ванька сам про него молитву знает»;

«Послал Бог работу, да отнял черт охоту» [Даль, 1882].

Черт – один из самых вездесущих и популярных героев крестьянских поверий, его образ

отражен в живописи (от древнерусской до современной), в литературе (от житий и

апокрифов до поэзии, прозы XX в.). Черт упоминается в многочисленных пословицах, о

нем рассказывают были, легенды, сказки.

Черт – обобщающее, родовое название для различных нечистых духов; в поверьях черт

многолик, его образ смешивается с образами водяных, леших, банников и т.п. «Поверья о

духах: черте, лешем, водяном... неразрывно связаны между собою; отличить их по

внешнему виду, характеру, поступкам невозможно, понятие о них среди крестьян неясное,

неопределенное», – констатирует в конце XIX в. собиратель фольклора из Вологодской

губернии. «Черти – это общее название всей злой силы, которая еще называется

«нечистою»« (Арх.); «Многие не знают различия между лешими и чертями вообще»

(Волог.); «Водяной с рогами и хвостом, похож на черта» (Орл.); «Черти живут в разных

местах, как-то: в домах, лесах, водах, овинах, банях и гумнах; называются они

лесовиками, домовиками, банниками и овинниками» (Смол.).

В соответствии с таким общераспространенным представлением черт в ряде районов

России может именоваться «шишком», а на севере и северо-западе – «лембоем» (это

также родовые наименования нечистой силы).

Разновидности чертей в поверьях, отождествляемые более всего с водяными и

разнообразными мелкими нечистыми духами – анчутики, ичетики, кузутики, кулиши,

хохлики, шуликуны, шутики.

С.А. Токарев полагает, что в XIX-XX вв. понятие о черте получило очень широкое

значение, покрыв «целый ряд отдельных более узкоспециальных образов» [Токарев,

1957]. Однако подобный обобщающий процесс, скорее всего, произошел значительно

раньше: наименование черт в основном сменило (начиная с XVI-XVII вв.) название «бес»,

которым после принятия христианства стали обозначаться самые разнообразные нечистые

существа и силы «дохристианского происхождения» (см. БЕС). («Бес – дух, демон в

самом общем понимании» [Токарев, 1957]; его образ с распространением христианства

обогатился новыми чертами антипода Бога, духа зла.)

В поверьях черти (как и бесы) – бывшие ангелы, сброшенные с неба вместе с Дьяволом,

Сатаной. «Черти взбунтовались на небе, не хотели слухать Бога, да и... фить! Как пужнул

их архангел Михаил с неба – кто куда» (Орл.); «Когда Бог сотворил мир, то заставил

ангелов петь ему славословие, а сам ушел в рай к Адаму. Ангелы-то пели, пели, да

соскучились. Вот один из них и говорит: «Бог-то ушел, давайте-ка отдохнем». Некоторые

ангелы и перестали славословить. Бог пришел и приказал верным ангелам прогнать их с

неба. Эти ангелы и стали нечистыми» (Пенз.).

Крестьяне многих районов России рассказывали, что ангелы-черти, упавшие с неба на

воду, стали водяными, на леса – лешими, на дома – домовыми и т.п. Однако эта легенда,

очевидно, возникла достаточно поздно и отнесена к сложившимся ранее понятиям о

лесных, водяных и прочих нечистых духах, которые обычно имеют не небесное, но

хтоническое («земное или земноводное») происхождение (см. ВОДЯНОЙ, ЛЕШИЙ).

По рассказу, записанному в Саратовской губернии, черти возникли из плевка Бога.

Появление чертей связывается и с Сатаной: «Происхождение чертей народ считает от

Сатаны, а Сатана уж так весь свой век живет, не переводится» (Новг.).

Черти не только отождествляются с бесами, демонами; нередко в представлениях народа

они существуют в «табели о рангах» духов зла: «Черт, Дьявол, бес, Сатана – сим

вымышленным особам простолюдины определяют разные степени и достоинства и

уверяют, что черт смущает, бес подстрекает, Дьявол нудит, а Сатана знамения творит для

колебания крепко в вере пребывающих» [Чулков, 1786].

Тем не менее, хотя отмечено, что «активные и мстительные» духи зла отличаются от

«озорных и капризных» местных духов [Карнаухова, 1928], образ черта в народных

поверьях находится на грани между образами библейского духа зла и двойственных

нечистых духов: «В представлении заонежан человеконенавистник-дьявол сам по себе:

это отвлеченное существо, о котором, вне круга религиозных верований, они знают лишь

из особого рода сказаний; в жизни же они имеют дело с духами совершенно иного

порядка, которые и по природе, и по наклонностям близки к человеку, но только сильнее

его <... > Черти в глазах народа также отличны от Дьявола; по заонежскому поговорью:

«Черт чертом, а Дьявол сам по себе»«.

Традиционный облик черта (там, где он более или менее отличен от иных представителей

нечистой силы) в общем наследует бесу (см. БЕС): это черное (синее, темное), мохнатое

существо, с крыльями и хвостом, с когтями, рожками и копытцами. Глаза его горят, как

угли, голос зычный, сиплый, «каркающий». Он может быть кривым, хромым, лысым (с

остроконечной, «шишом», головой), с гусиными пятками.

Однако, по мнению ряда исследователей, подобному образу беса-черта, напоминающего

фантастическое животное, предшествовал (или сопутствовал) образ обнаженного

женообразного юноши с женскими (часто поднятыми над головой и спутанными)

волосами. Такой облик прослеживается в памятниках древнерусского и средневекового

искусства. Ф. Буслаев полагал, что лишь «миниатюристы XVII в. стали смелее обращаться

с личностью беса. Демон старинной живописи даже был не страшен по своему виду, а

пугал только идеею вечной гибели. Мастера XVII в. стали намеренно ухищряться в

вымышлении отвратительных очертаний бесовских фигур...» [Буслаев, 1886].

Так или иначе, но для народных поверий XIX-XX вв. характерен облик черта –

фантастического существа, особо склонного к разнообразным метаморфозам. Он не

только «каркает вороном, стрекочет сорокой», но может принимать какой угодно вид –

«животного с черной шерстью, человека с рожками» (Волог.); черти являются людям «в

разных видах, смотря по цели. Если нечистому, черту, надо испугать человека, то он

является в виде страшного зверя; если «самустить» (совратить) на худое дело – в виде

человека; коли подурачиться, поглумиться над людьми – то в виде кошки, собаки и т? д.

Столб пыли, поднимаемый вихрем, производят, по мнению крестьян, черти, когда они

возятся между собой» (Волог.).

По поверьям, черт может обращаться в мышь, змею, лягушку, рыбу, сороку, свинью,

козлика, барана, овечку, лошадь, зайца, белку, волка; а также в клубок ниток, ворох сена,

камень [Максимов, 1903]; как и бес, Дьявол, он оборачивается змеем, а также монахом,

священником, войском в белом.

Одно из самых излюбленных обличий черта – вихрь; он может принимать

неопределенный и страшный облик: «Лукавый, или черт, кажется, по народным поверьям,

в разных видах... В деревне Княжая крестьянин Иван Шурыга занялся гонкой дегтя:

«Гоню я деготь в Страстную субботу, не хотелось мне бросить, и я остался на ночь...

Сидеть до полуночи в истопке мне показалось страшно, и я вышел к огню из истопки.

Сижу у огня и вижу, что ко мне быстро катится как копна огненная. Докатилась до

истопки, отворила дверь в истопку и говорит: «Сдогадался таки, ушел!» – и укатилась от

истопки. Я так испугался, что давай Бог ноги! Бог с ним и с дегтем!» Соседи уверяют, что

в истопке его бы непременно задавило» (Новг.).

Черт оборачивается человеком, до мелочей похожим на знакомого, родственника

(попутчика, соседа, кума, свата, мужа): «Недавно в деревне Мальцеве умерла женщина

Марья с огромнейшим животом. Родные передают, что когда они стали ей укорять, что

она гуляет (распутничает), она им рассказала следующее: «Когда Костю (мужа) взяли в

солдаты, я сильно тосковала. И вот стал но ночам ходить ко мне мужик, ликом и всем, как

Костя. Живот-то и стал расти!» Народ уверяет, что это ходил к ней лукавый» (Новг.).

Черта-человека выдают зычный голос, горящие глаза, а также едва заметные рожки,

копытца; как и у лешего, у него иногда подоткнута правая пола одежды; на голове у черта

может быть красная шапочка (реже он носит красную рубашку, пояс).

Распространенные названия черта, характеризующие различные черты его внешнего

облика, характера и помогающие избежать частого употребления его настоящего имени, –

нечистый, немытик, некошной, невидимка, недобрик, лукавый, грешок, враг, рогатый,

плохой и т.п.: «Слово черт произносить грех, не то он привяжется и будет причинять зло»

(Волог.); «Во Владимирской губернии считали, что, «как зачнешь ругаться, он подскочит

и толкает, ругайся, дескать, больше». Слово черт хотя и употребляется там, но чаще

заменяется словом «шут», «шутник», «окаяшка», «черный»« [Померанцева, 1975];

«Многие слова черт не произносят, боясь черта, а называют его черный, немытик» (Новг.).

Излюбленные места обитания чертей – болота, лесные чащобы: по поверьям Олонецкого

края, черти по зорям собираются на советы на опушках глухого леса. Обитают черти и в

водоемах, реках, омутах – во многих районах России понятия о чертях связываются

прежде всего с водяными духами: в Орловской губернии, например, полагали, что

«старые черти живут в море, молодые черти живут в речках».

Черти любят появляться, собираться на перекрестках и в пустых, нежилых строениях, на

чердаках: «На росстанях каждый старик и старуха крестятся, и помилуй Бог сругнуться.

Потому, говорят старухи, всякая беда может случиться. На перекрестках даже брать

ничего нельзя. Ямненская Акулина Толстоногая [прозвище] подняла на перекрестке

баранки в новом платке, и с тех пор, говорят бабы, у ней все ноги покрылись ранами и

болят теперь. На перекрестках же можно встретиться с нечистой силой, по своей

надобности [желая вступить с ней в сношения]» (Волог.).

Как и многие нечистые духи, черти играют, пляшут и дерутся на перекрестках, а в Пасху

катают там крашеные яйца.

Нередко основным местопребыванием чертей крестьяне считают подземелья, ад: «Черти

живут в земле. У них есть дома глубоко в земле, и называемые адом. Там все черти живут,

там и Сатана» (Новг.). Однако, по поверьям той же Новгородчины, хотя главное

местопребывание чертей – ад, они обитают повсеместно. «В аду, согласно народным

представлениям, живут «насыльные», самые «лихие» черти, существующие кроме

постоянной нечистой силы, живущей на земле, в воде, лесах, оврагах, домах» (Калуж.)

[Померанцева, 1975].

Рассказ, записанный в Пензенской губернии, объясняет основное местопребывание чертей

тем, как был сотворен мир: «Черт за щеку спрятал глину [при творении мира]. Архангел

донес на него. Черту пришлось выплюнуть – образовались горы и озера. Бог в наказание

посадил черта в самый глубокий и бездонный овраг и наполнил его вонючей водой и

глиной. Поэтому черти теперь и бывают в оврагах и болотах, даже слышать можно, как

они там стонут, визжат и хохочут».

В Тульской губернии полагали, что черти продолжают обитать на небе, но отделены от

ангелов глухой каменной стеной. По поверьям Рязанской губернии, черти живут в

преисподней, местоположение которой неизвестно.

Поскольку чертями именовали разных нечистых духов (часто неопределенного облика),

то черти, вообще говоря, вездесущи; они могут появляться повсюду и постоянно (хотя

любимое их время – ночь). Черти __________живут в банях, овинах, они свободно проникают в дома

и даже обитают в избах. «Народ думает, что черти живут в болотах, мельницах, банях.

Они приходят в деревню ночью и уносят то, что не благословясь положено» (Новг.). «На

мельницу, в баню нельзя ходить около полуночи – черти задавят» (Новг.); «Пусти черта в

дом – не вышибешь лбом» [Даль, 1882].

Основной путь черта из дома и в дом – труба. В рассказе из Новгородской губернии черт

поселяется в трубе: «У крестьянина деревни Костина из печной трубы на крыше стало

пламя выкидывать. Сперва мужик подумал, что это от сажи, накопившейся в трубе... Сажу

вычистили, а пламя нет-нет да и вылетит. Стали и соседи приступать: «Ты что же,

Спиридон, печи-то не исправишь? Ведь эдак можно и деревню спалить...» А пламя все

продолжает выкидывать. Решили, что это нечистый пошаливает. Обратились к знахарю...

Он взялся выжить нечистого из трубы. Велел мужику купить бутылку водки, принес с

собой стаканчик и корочку хлебца, посыпанную четверговою солью. Влез знахарь на

крышу. Там он уселся на трубу, раскупорил бутылку, налил стаканчик и выпил. При этом

он проговорил: «Во имя Отца» – и закусил корочкой. Вторую – «Во имя Сына» – и

закусил корочкой. Третью – «Во имя Святого Духа» – и вылил в трубу. Такую же штуку

он проделал во второй и третий раз, пока вся бутылка не была выпита. Черт, сидевший в

трубе, поневоле был напоен водкой, которая на этот раз ему пришлась очень не по вкусу,

и с треском вылетел из трубы».

Согласно поверьям Вологодчины, в избе нечистая сила обитает, главным образом, под

печью, под полатями; она может помещаться и под столом (у стола во время еды).

«Если оставить на ночь непокрытый сосуд с водою, то черти непременно войдут в него, а

если оставить в бане воду, после того как вымоются люди, и не зааминить ее, то черти

будут мыться этою водою. Во время грозы непременно следует перекреститься, иначе в

человека может войти черт, спасаясь от ангела» (Новг.). «Черти любят вселяться в людей

(если пить воду прямо из ручья)» (Олон.).

Вездесущий черт не только стремится войти в сосуд с водой, но пытается любыми

способами попасть внутрь человека, особенно такого, который не перекрестил рот во

время зевка, не услышал «Будь здоров!» при чихании, ел и пил неблагословленное и не

благословясь. Согласно поверьям ряда районов России, «свой черт» (как и ангел-

хранитель) дается человеку при рождении и постоянно пребывает за его левым плечом:

«Вообще, как полагают крестьяне, у каждой хаты, т. е. у каждого строения, как и у

каждого человека, есть свой нечистый – хозяин» (Волог.).

Нечистых духов, в том числе и чертей, словно бы «притягивают» к себе и святые,

наполненные сакральными силами пространства: широко бытует представление о том, что

черти могут обитать на погосте, на церковной колокольне (по поверьям Новгородчины,

например, черт покидает колокольню лишь во время звона, при третьем ударе колокола).

Черти не только появляются в церкви, но и отправляют там по ночам свои службы: «Шел

раз мужик ночью и видит: церковь стоит, освещена, и в церкви служба идет. Двери

растворены, он вошел и стал молиться; только глядит, а у попа и у причта лица какие-то

неподходящие. «Нечисто что-то», – думает себе. Стал мужик к дверям пятиться, задом. А

это были нечистые. Увидали они мужика, кинулись за ним из церкви. Глядят нечистые: из

церкви назад ни одного следа нет, а только в церковь. Поискали, поискали да и бросили»

(Симб.).

«Домашний быт» чертей, устройство их жизни, дома в поверьях описываются по-разному.

Черт вездесущ (то есть, по сути, он и дома повсюду, и бездомен); он «носится вихрем»;

будучи отождествляем с водяными и лесными духами, живет так же, как они.

По мнению большинства русских крестьян, черти могут жениться, иметь семьи, детей. «В

Тульской губернии считали, что в законный брак черти не вступают, потому что у них нет

священника и их некому венчать»; в Рязанской губернии полагали, что «чертей

существует бесчисленное множество, у них есть жены и дети» [Померанцева, 1975].

Распоряжается чертями (особенно обитающими под землей, в аду) старший нечистый дух

(Дьявол, Сатана). В Рязанской губернии это «старший дедушка»: он прикован цепями, но

руководит нечистой силой, «дает советы и требует отчета». «У чертей старшие есть и

младшие. Первые приказания отдают, а вторые исполняют. Вот раз чертенку дали приказ

пакость какую-то сделать, а он и не исполнил. Ну, ему сейчас под железные прутья

должно воротиться. Испугался он и давай Бога молить: «Господи, коли ты меня от

железных прутьев избавишь, никогда пакостничать не буду!» Бог его и не оставил:

спрятал чертенка в церкви, под плащаницу. Черти его и не могли найти, бросили искать.

Стал после этого черт ангелом, и возрадовались на небе и на земле» (Симб.).

Отождествляемый то с духом зла, антиподом Бога, то с нечистым духом, духом природы,

черт принимает участие и в самых значительных праздниках крестьянского календаря.

Многие нечистые духи, черти становятся особо деятельными в Святки, на Пасху, в

Иванов, Петров дни, когда они во множестве появляются на земле меж людьми (выходя

чаще всего из воды), помогают в гаданиях, отмечают на свой лад праздники.

Согласно поверьям Русского Севера, в Вербное воскресенье черти справляют свадьбы;

они обязательно присутствуют в церкви во время праздничной пасхальной службы; в

Иванов день собираются вместе, играют, танцуют, но продолжают бдительно охранять в

это время клады и расцветающий папоротник.

Прослеживаются в крестьянских верованиях и представления о сезонных перемещениях

чертей: они появляются из воды (и уходят в воду) на Святки, а также во время летнего

солнцеворота. Крестьяне Сибири уверяли, что в течение осени и зимы черт может

пребывать в сене, скошенном в Иванов день: такое сено обладает особыми

охранительными свойствами; зарывшись в него, можно гадать.

В подобных представлениях черт более сходен с духом природы; возможно, он

персонифицирует силы плодородия, концентрирующиеся в разное время года то в воде, то

в растительности.

«Занятия» черта многообразны. Как и вся разноликая нечистая сила, он двойствен, может

вступить в договор с человеком и даже принести добро; как силы зла, он исключительно

вреден.

И.В. Карнаухова, участвовавшая в фольклорных экспедициях на Русском Севере,

сообщает, что даже в 20–30-х годах XX в. рассказы о чертях многочисленны и «редко

можно увидеть человека, который не видел черта» [Карнаухова, 1928].

Есть много великорусских и севернорусских поверий, рассказов о деяниях чертей, общих

для черта и лешего, вихря, змея, водяного, а также домового, банного, овинного и даже

проклятого.

Подобно лесным и домовым духам, черти уносят проклятых, наказывая таким образом

неосторожно помянувших нечистую силу людей, вольно или невольно пославших своих

родственников или знакомых «к черту», ' Как и лешие, а также домовые духи, черти

особенно опасны для детей, которых оставили без должного присмотра или прокляли

невоздержанные па язык родители. Проклятых и украденных черти забирают к себе

(иногда подменивая при этом поленом, чуркой); унесенных детей они растят,

воспитывают, могут сделать колдунами (в повествованиях об этом, популярных среди

крестьян, черт, в сущности, замещает лесного, реже – домового духа) (см. ЛЕШИЙ,

ДОМОВОЙ).

По некоторым рассказам, черти могут красть детей и не будучи призваны неосторожным

словом, просто используя различные оплошности людей. Согласно записанному в

Новгородской области повествованию, черт собирается похитить младенца, родители

которого ленятся говорить «Будь здоров, ангел-хранитель!» после того, как малыш

чихнет. По дороге черт встречает мужика-бедняка, намеревающегося с горя украсть в том

же доме лошадь, и уговаривает крестьянина помочь ему: «Как зачихает ребенок, они ему

ничего не скажут. В это время я его ухвачу. В трубу – и все тут. А ты коня уведешь». Ну,

они договорились. Пришли к хозяину. Пришли, значит, черт в трубу влез. А мужик с

хозяином разговаривает. Ребенок зачихнул. Мужик говорит: «Будь здоров!» Уже не

хозяин, не отец говорит, не мать уже, а он, вот этот, который красть пришел. А черт у

трубы закричал: «А-а-а! Вор, вор, вор!» А хозяин и говорит: «Ой, да кто ж это такой?» А

мужик говорит: «А вот, хозяин, я шел к тебе коня красть. У меня шесть человек детей с

голоду умирают. Думал – продам цыгану и хлеба куплю. А он шел к тебе ребенка красть.

Ну вот, ребенок зачихнул, я сказал: «Будь здоров, ангельская душенька!» Черт уже не

может от ангела-хранителя отнять его. Ну вот хозяин говорит: «На тебе, бери любую

лошадь». А ребенка спас... А черт унес – полено положил бы».

Черт-похититель, черт-смутитель небезопасен и для взрослых. Рассказы о нем, в отличие

от сходных повествований о лешем, пожалуй, более бытовизированы, приземлены и

морализованы. В записи из Новгородчины в одном из рассказов черт вселяется в жену

крестьянина, который поссорился с ней и в конце ссоры сказал: «Чтобы тебя черти-то

взяли от меня, тогда бы я хоть пожил в спокое». После этих слов жена крестьянина легла

на печку. «Пролежав там минут пять, она слезает и говорит, что ей надо ехать в город, что

за ней приехал мужичок, вот он дожидается у ворот. Бедный мужик испугался, когда его

жена стала рвать на себе платье. Попробовал он ее успокоить, схватил за руки и думал

связать ей руки веревкой. Но жена размахнула руками, и он полетел в сторону... Скоро

народу собралась полная изба». Растрепанная женщина с красными от обильного прилива

крови глазами, ее свирепый вид и удивительная сила наводили на посетителей страх.

Занемогшая отказывалась от святой воды, не признавала своих детей, плевала на иконы,

не понимала ни слова из Воскресной молитвы. «Наконец решили кадить ладаном. Когда

дыму набралось много, женщина начала сильно волноваться, упала на лавку и уснула.

Спустя час она проснулась здоровой.

Народ после говорил, что в нее был вселивши «Дьявол», который и производил такие

чудеса» (Новг.).

По некоторым поверьям (в частности, приходя на беседы, вечеринки), черт стремится

залучить к себе людей, особенно девушек, которым необходимо в таких случаях

распознать его истинный облик под личиной красивого парня. Девушки, угадавшие, что

имеют дело с чертом, спасаются различными способами: заставляют его ткать и

пересчитывать свои наряды до петухов (Смол., Тульск.), наматывают кудель на веретена

крестиком (Новг.) и просто убегают.

Людей, которыми завладели черти, можно попытаться возвратить с помощью молитвы,

молебнов, обращения к колдуну и т.п. (хотя рассказов о таком возвращении от чертей, как

и о пребывании у чертей, меньше, чем сходных повествований о возвращении от лесных

духов) (см. ЛЕШИЙ). В повествовании из Заонежья, в Иванов день жена (при содействии

«знающего» человека) отыскивает пропавшего мужа у лембоев (согласно заонежским

поверьям, лембои-черти живут на Ишь- и Мянь-горах, где у них большие поселения с

домами). Лембои предлагают женщине угадать, где ее муж, среди сотен таких же

унесенных ими людей, но она справляется с этой задачей и уводит мужа (у мужа на лице

румянец и правая пола одежды поверх левой).

Схожий, подобно лешему, с «живыми» ветром и бурей, черт-вихрь стремительно носится

по лесам и дорогам, производя разрушения. Он завладевает не только проклятыми, но и

умершими неестественной смертью людьми. В рассказах, записанных на Новгородчине,

черт вихрем проносится верхом «а удавленнице; идет «принимать на руки» душу

девушки-самоубийцы.

Мужику-пьянице, который решает удавиться, старик советует сказать при этом: «Душу

свою отдаю Богу, а тело – черту!»

Мужик отправляется вешаться в лес, где ему являются два черта: «Подхватили под руки и

повели к громадной осине. А около осины собралось великое сборище всякой нечисти:

были и колдуны, и ведьмы, и утопленники, и удавленники. Кругом стояли трясучие

осины, на каждом сидит по человеку и все манят:

– Идите поскорее! Мы вас давно ожидаем! Одна осина и макушку свою наклонила:

приглашает. Увидали черти нового товарища, заплясали и запели, на радостях кинулись

навстречу, приняли из рук вожжи, захлестнули на крепкий сук – наладили петлю. Двое

растопырили ее и держат наготове, третий ухватил за ноги и подсадил головой прямо к

узлу. Тут мужик и вспомнил старика и выговорил, что тот ему велел.

Ишь, велико дело твое мясо, – закричали все черти. – Что мы с ним будем делать? Нам

душа нужна, а не тело вонючее!

С этими словами выхватили его из петли и швырнули в сторону.

В деревне потом объяснял ему тот же старик: – Пошла бы твоя кожа им на бумагу. Пишут

они на той бумаге договоры тех, что продают чертям свои души, и подписывают своею

кровью, выпущенной из надреза на правом мизинце» [Максимов, 1903].

По многочисленным популярным среди русских крестьян рассказам, удавленники,

утопленники и опойцы становятся слугами (а точнее – лошадьми, скотом) чертей, которые

разъезжают на них в облике всадников, кучеров.

Эти поверья, также общие для черта и лешего, в рассказах о черте определеннее

окрашены в морализующие тона: черти буквально подталкивают разуверившихся и

растерявшихся людей к самоубийству, гибели в надежде заполучить и душу, и новую

«лошадь». (Поддавшегося наущению нечистой силы человека крестьяне

пренебрежительно именуют «черту баран».) Таково же отношение к опойцам: в одном из

популярных сюжетов (записанном в Новгородской области) черт приезжает на

священнике-опойце к кузнецу и просит подковать своего коня (конь во всем похож на

настоящего, но его передняя нога оказывается при ближайшем рассмотрении

человеческой рукой).

«Противоположное» повествование – о езде верхом на стремительно перемещающемся

черте (в народных рассказах – чаще всего по уговору с ним, как и по уговору с лешим, –

см. ЛЕШИЙ).

Этот сюжет, контаминируясь с рассказом о черте, который может быть заклят, запечатан

крестным знамением в сосуде, получил разработку в старинной русской литературе, в

частности в житиях (в легендах об Иоанне Новгородском и Авраамии Ростовском).

Плененный архиепископом Иоанном нечистый, чтобы спастись, за одну ночь относит его

в Иерусалим и назад.

Есть и народная, фольклорная версия этой легенды. Хотя Н.Н. Дурново в работе «Легенда

о заключенном бесе в византийской и старинной русской литературе» (существующей и

на Востоке, и на Западе во множестве вариантов) показал, что источник легенды –

еврейские талмудические сказания о власти Соломона над бесами, ее, безусловно, питали

и народные поверья.

Ю. Юдин видит в представлениях о возможности заключения договора с чертом, его

пленения и езды на нем отголоски древних верований, полагая, что договоры с водяными

и лешими (которых замещает черт) имеют вполне явное тотемическое происхождение

[Юдин, 1991].

Крестьяне многих районов России верили, что находящиеся в распоряжении чертей

безвременно умершие (в частности, погубленные матерями, некрещеные младенцы)

помогают им охранять клады, подземные сокровища, которыми могут владеть нечистые

(см. КЛАДОВОЙ).

Нечистая сила и, прежде всего, черти стерегут будто бы расцветающий в ночь на Иванов

день папоротник, цветок которого делает человека всевидящим и «открывает» клады. В

многочисленных рассказах о поисках цветка папоротника черт стремится любыми

способами напугать, обмануть и уже завладевших этим цветком людей, чтобы отнять

драгоценную находку: «Один парень пошел Иванов цвет искать, на Ивана на Купалу.

Скрал где-то Евангелие, взял простыню и пришел в лес, на поляну. Три круга очертил,

разостлал простыню, прочел молитвы, и ровно в полночь расцвел папоротник, как

звездочка, и стали эти цветки на простыню падать. Он поднял их и завязал в узел, а сам

читает молитвы. Только откуда ни возьмись – медведи, начальство, буря поднялась.

Парень все не выпускает, читает себе знай. Потом видит: рассвело и солнце взошло, он

встал и пошел. Шел, шел, а узелок в руке держит. Вдруг слышит – позади кто-то едет;

оглянулся: катит в красной рубахе, прямо на него; налетел да как ударит со всего маху –

он и выронил узелок. Смотрит: опять ночь, как была, и нет у него ничего» (Симб.).

Сюжет о черте, охраняющем папоротник, – один из немногих, относимых в крестьянском

фольклоре почти исключительно к черту.

Черт легко принимает облик умерших, прежде всего скончавшихся безвременной или

насильственной смертью (а также колдунов, которыми он завладевает по смерти). По

поверьям, он и прямо проникает внутрь покойника, особенно необычного, нечистого,

грешного, который словно бы оживает и начинает «ходить нечистым духом» (см.

ЕРЕТИК).

Показываясь в облике умерших или долго отсутствующих людей, черт, подобно змею,

лешему, самому покойнику, посещает тоскующих женщин. Жертвы нечистого начинают

чахнуть, болеть или рожают детей-уродов, чертенят (например, с четырьмя ногами,

руками и двумя головами – Смол.). «Одна из вологодских крестьянок рассказала, как ее

мать принимала у женщины чертенка: «Катается что-то черненькое, маленькое, а как

поразглядела – увидала хвостик, а над лобиком махонькие рожки... пуповину все-таки

отстригла»« [Померанцева, 1975]. (Сюжет о женщине, сожительствующей с духами,

бесами, чертями, видимо отражающий очень давние представления, лег в основу

средневековой «Повести о бесноватой жене Соломонии», которая, будучи беременной

тринадцать месяцев, рожала бесенят).

Посещающий девушек и женщин черт иногда «летит змеем», а затем превращается в

человека («замещая» в этих поверьях, рассказах змея, покойника).

Спастись от такого посетителя можно с помощью молитвы, святой воды, чертополоха,

собранного на Крещение снега.

Вообще черт в многочисленных рассказах о нем – обычный гость (если не обитатель)

деревни, крестьянской избы. Вездесущие черти наполняют и пространство вне дома, и

дом; нередко нечистый живет почти по человеческому образу и подобию: черт очень

любит музыку, может __________обучить игре на гармони (Новг.), приглашает музыканта к себе на

свадьбу (Смол., Мурм.); он играет в карты (но, естественно, без крестей); черт не прочь

поплясать, подраться, выпить (во время пляски после попойки черти поднимают вихрь –

Волог.); черт приглашает пастуха в кабак, но пастуху приходится при этом скинуть лапти,

так как лапти плетутся крестиками (Влад.); черт справляет поминки по теще (Яросл.);

помогает ворам (Волог.); к нему можно попасть в гости, наняться на работу и т.п.

Образ черта в подобных рассказах и поверьях «снижен», бытовизирован; с ним можно

вступить в соглашение (особенно после оказанной ему услуги – например, спасенный от

грозы нечистый идет вместо мужика в солдаты). Черт поддается на обманы и хитрости.

Так, по рассказу из Вологодской губернии, крестьянин сулит водяному черту быка, а

затем обманывает его, подсунув вместо быка медведя. Особенно распространен сюжет о

том, как мужик (иногда – популярный герой сказок дурак) пугает чертей тем, что вьет у

озера веревку или «морщит» воду [Померанцева, 1975]. (Обведение водоема веревкой –

один из старинных способов колдовства, «подчиняющий» себе воду.)

Единоборство с чертом, в котором он выступает замороченным простофилей, его обман –

излюбленная тема не столько поверий и быличек (повествований, в действительность

которых верят), сколько сказок о черте, часто окрашенных в шутливо-иронические тона.

В бытующих поверьях и рассказах о нем черт не однолик, а отношения человека с ним

достаточно серьезны и «равноправны».

Черт не только замещает водяных, змеев, леших; нередко он отождествляется и с не

вполне ясного облика нечистой силой, которая непрерывно перемещается в окружающем

людей пространстве.

Находясь в избе, многочисленные нечистые-черти не просто вредят, но, в общем-то,

следят за исполнением определенных правил поведения: портят и похищают

неблагословленное питье и еду; незримо едят за тех, кто шумит и болтает за столом,

бросает недоеденные куски, крошит хлеб и т.д. В поверьях о невидимо присутствующем

за левым плечом человека черте, соглядатае всех его поступков, так же как в поверьях о

нечистом – полновластном «хозяине» избы, очевидно, отразились представления о черте

не как об исключительно вредном, коварном, но необходимом для существования

человека сверхъестественном существе.

Качество черта, привнесенное христианством (и проявляющееся не всегда), – стремление

постоянно искушать человека, вмешиваться в его жизнь, ставя перед моральным выбором.

Однако в народных поверьях черт – скорее заинтересованный соглядатай, нежели

коварный искуситель.

Вездесущий черт в верованиях русских крестьян может быть источником

непредсказуемой и неуловимой, вызывающей различные события и беды силы. Точнее,

чертом часто именуется не столько злая, сколько двойственная в своих проявлениях «сила

вообще» («демон в самом общем пониманье»), действию которой приписываются и более

или менее мелкие несчастья, например, неловкие движения, потери («лукавый попутал»,

«черт толкнул»), и серьезные опасности.

Отождествляясь и с лешим, и с неясного вида нечистой силой, черт «водит», «носит»,

сбивает с пути людей (и буквально – заставляя их плутать в лесу, и в переносном смысле

– толкая к разрушительным поступкам: убийству, самоубийству и т.п.). Действия такого

черта-случая, черта-судьбы часто необъяснимы и непреодолимы.

Особенно опасен черт для припозднившихся в пути пьяниц, его излюбленной «добычи»,

что отразилось и в поговорке: «Смелым Бог владеет, пьяным черт качает» [Даль, 1882].

По поверьям, черт может насылать болезни. Вмешательству беса-черта приписываются

прежде всего душевные болезни, сопровождающиеся истерическими припадками

психические расстройства, в частности, кликушество. Порчу, болезни, происходящие от

неизвестной причины, кликушество крестьяне нередко объясняют тем, что в человека

проник или посажен черт («на несколько лет или на смерть» – Новг__________.). Черт может

действовать самостоятельно или быть напущен колдуном, недобрым, «лихим» человеком

«на питье, еду», «по ветру»: «В Калужской губернии крестьянка говорила про одну

кликушу, что «ей в середку черта посадили во время свадьбы потому, что муж ее

собирался взять другую девушку, но обманул, вот Акулине-то, за то, что пошла за него, и

сделали. Кричит она в припадке и говорит: «Это ты [называет женщину] меня испортила,

собака ты такая-сякая, это ты мне беса посадила»« [Померанцева, 1975].

В рассказах русских крестьян о кликушах, пожалуй, чаще фигурирует все же не черт, а

бес – существо, тождественное черту, но более неуловимое, таинственное. Избавиться от

беса-черта испорченные могли с помощью колдунов, «отчитывания» в церкви и т.д., но

иногда болели до самой смерти (см. БЕС, КЛИКУША).

Влиянию черта (как и беса) традиционно приписывалось и пьянство, почитавшееся чем-то

вроде душевного заболевания, наваждения: «в человека, страдающего запоем, непременно

вселяется черт» [Максимов, 1903] «Запои считают также за порчу, потому что пьяный

постоянно поминает черта» (Новг.). По поверьям, черт старается сгубить запойных,

«манит их то в лес, то в омут», насылает неодолимую тоску и т.д.

Черту крестьянами многих губерний России (особенно староверами) приписывалось

изобретение вина и табака. (К «чертовщине» некоторые относили также кофе и чай: «Кто

кофе пьет, того Бог убьет; кто пьет чай, тот спасения не чай».) По рассказу, записанному

на Новгородчине, «чертенок избежал наказания, обещав Вельзевулу души соблазненных

им людей. Он нанимается в работники, по его наущению строится винокуренный завод.

Чертенок прощен, а водка осталась в миру». В Орловской губернии также бытовал рассказ

о черте – создателе винокуренного завода: «Черт изобрел вино. Он сделал снаряды, стал

гнать водку, напустил по всему небу дым. Апостолы перепились. Тогда Бог прогнал

дьявола «в три шеи». Он провалился вместе со своим паровиком – с этого времени и

образовался и первый винокуренный завод на земле» [Померанцева, 1975].

Несмотря на шутливый тон таких повествований, пьянство воспринималось крестьянами

как трудно преодолимое бедствие; чтобы избежать его, постоянно сопутствуемый чертом

человек должен был быть все время настороже.

Охраняет от чертей ношение шейного креста, крестное знамение, курение ладаном,

молебны, вообще строгая, праведная жизнь, молитвы и, напротив, матерная ругань.

Препятствие для черта, как и для других нечистых духов, – семя льна, чертополох,

очерчивание с особыми приговорами.

Спасаясь от козней нечистых, крестьяне не только читали Воскресную молитву, но и

носили на груди ее список: «Да воскреснет Бог и расточается врази его и бежит от лица

его, ненавидевшего. Они погибнут бесы от лица любящего Бога. Прогонят беса, силу

дьявола даровал нам Господ свой крест чесной для прогнания врага и супостата. Радуйся

приживотворящим крестом Господним и помогай мне со святой девой Марией с Божьей

матерью и со всеми святыми угодниками во веки веков. Аминь. Аминь. Аминь» (Волог.)

(это искаженный народный вариант текста молитвы).

Если какой-нибудь отчаянный человек решался выстрелить в черта, то должен был

помнить, что убить его можно лишь медной (серебряной) пуговицей. Боится черт также и

грозы, во время которой, согласно крестьянским верованиям, Илья Пророк и молнии

преследуют нечистую силу, стремясь поразить ее, уничтожить.

Тем не менее крестьяне по большей части относились к черту не как к подлежащему

беспощадному искоренению исчадию ада, а как к неизбежному спутнику жизни, которого

лучше не злить, не раздражать. Это обусловило популярность поговорки: «Богу молись, а

черта не гневи».

Постоянно поддерживающими сношения с чертями в народе считались колдуны, которые

заключали договор с нечистой силой, обязующейся помогать им при жизни и

стремящейся завладеть ими после смерти (см. ЕРЕТИК, КОЛДУН, ПОМОЩНИКИ).

Такой договор мог быть заключен в лесу, бане, на перекрестке. В Пензенской губернии

считали, что он пишется кровью на берестяном пергаменте, а в Псковской – что расписку

о договоре с чертом последний уносит в ад самому Сатане.

Колдун, согласно распространенным поверьям, получал в свое распоряжение чертей-

помощников – от одного-двух до бесчисленного множества. Помощников колдуна чаще

всего представляли маленькими, юркими существами, беспрерывно требующими от

хозяина работы (см. ПОМОЩНИКИ). По поверьям Псковщины, черти-помощники могли

прилетать к колдуну филинами и воронами; они представлялись обитающими и в

подполье дома, откуда подсказывали колдуну ответы при гадании (Новг.). По рассказу из

Вологодской губернии, поселившиеся в доме колдуна черти бросали поленьями в

пономаря и батюшку, которые пришли славить Христа.

Нередко не в меру ретивые помощники начинали досаждать своим хозяевам: так, черт,

пасший стадо под видом зайца, не давал пастуху ни минуты покоя, за что был возвращен

хозяину-колдуну [Померанцева, 1975].

Перед смертью колдуны стремились избавиться от помощников-чертей, «передать» их

кому-либо; в противном случае черти завладевали умирающим колдуном, мучили его,

набивались в его внутренности и т.п.

Особых способов увидеть черта для обычных людей описано немного: едва ли

дополнительное общение с вездесущим чертом представлялось крестьянам желательным.

«Показать черта» мог колдун. Часто это устраивалось в бане и производило на тех, кто

решался поглядеть на нечистого, самое угнетающее впечатление: «Один крестьянин в

Усть-Кошве, желая посмотреть на чертей, обратился с просьбою к колдуну, у которого

бесов было много. Пошли в баню. Колдун, наговоривши, что надо, и почитавши в черной

книге, говорит: «Посмотри через мое левое плечо в озеро на воду». Посмотрел тот и

увидел разные огоньки – зеленые, желтые, красные... Что было дальше, он не мог

объяснить, потому что сильно испугался и убежал домой» (Печ.).

Двойственное отношение крестьян к чертям, нечистой силе как к существам опасным, но

и необходимым, лучше всего прослеживается в святочных гаданиях, которые часто

обращены к чертям (в особенности к водяным). Узнать в Святки будущее можно

посредством нечистого духа, черта; с другой стороны, всякое приближение к нему опасно,

чревато гибелью. Гадая, человек останавливается на самом краю обыденного мира,

обращаясь к высшим силам и в то же время ограждая себя от них магическим кругом:

вызывает чертей и отстраняет их от себя.

«Сниженный», укорененный в быту, приближенный к человеческому образ черта в

крестьянских поверьях XIX–XX вв. во второй половине XX в. уступает место образу

таинственного опасного существа, многоликого в своих проявлениях и часто не

имеющего определенного имени. Это, по-видимому, суть образа беса-черта, конкретно же

историческая его окраска с течением времени может изменяться.

ЧЕРТЕНОК, ЧЕРТЕНЯ, ЧЕРТЕНЕНОК – мелкий нечистый дух, бесенок.

«Без имени ребенок – чертененок»; «Чертенята с кузовками, а черт со всем возом» [Даль,

1882].

Ш

ШЕСТИХА – лешачиха; лесовая русалка.

«Подумал он про Домну, а она вдруг на дереве в красном платье сидит, поет. «Это не

Домна», – говорит. Дал из дробовки. Осердилась шестиха-то» (Печ.).

ШИЛЫХАН – маленький нечистый дух в облике мальчика-проказника, который обитает в

пустых строениях (см. ШУЛИКУН).

ШИШ, ШИШИК, ШИШКО, ШИШОК, ШАШОК, ШАШКО, ШЕШКА, ШЫШ– нечистый

дух; черт, бес; дух, обитающий в лесу, в воде, в бане, на гумне (в овине, в риге).

«Шиши свадьбу играют, такой ветер» (Пек.); «А под веником всегда живет дамавой, а в

бани живет шишок» (Пек.); «Шышки – это черт. В двенадцать часов не ходи в байну, там

шышки парятся» (Пек.); «А колдун, раз уж он умеет колдовать, показывал сынку шишка»

(Новг.); «В ригачах есть особый хозяин, которого зовут Шишко или Мишко

Дыроданьюшко» (Арх.); «Ето уж в лесу они живут, много их там, шишки ето, леши,

людей пужают» (Печ.); «Когда гадала на ростани, нас мужик-то обчертил, чтобы шишко

не схватил» (Арх.); «Если целовек увидит шишка, он заболеет» (Печ.); «Благословясь,

нигде шишка никакого не будет, это все выдумки» (Новг.); «Шиш бы тебя взял!» (Мурм.);

«Шишко его знает!» (Печ.); ««Хмельные шиши» – опойная горячка, когда грезятся

чертенята» [Даль, 1882].

Шишком (шишом, шашком и т.п.) может называться и водяной, и леший, и банник, и в

особенности черт. Как и бес, демон, черт, шишок – нечистый дух «в самом общем

понимании»; это обобщающее, родовое название для различных нечистых. Д.К. Зеленин

полагал, что слово ШИШ – самое старое подставное для запретного «тать» [Зеленин,

1930].

Исследователи по-разному подходят к решению проблемы происхождения

многочисленных названий нечистых духов, которые имеют в основе корень шиш. Шиш –

старое «лазутчик, соглядатай и переносчик»; а также «разбойник, бродяга, мародер,

праздношатающийся, никчемный человек»; бранное шиш – «разбойник, бродяга» –

встречается в тексте XVII в. по отношению к русским бродячим шайкам, М. Фасмер и А.

Марков пытаются связать это значение со значением «черт, нечистый». А. Марков считает

слово шиш заимствованным из зырянского языка, где sys – «лесной бродяга»; М. Фасмер

утверждает, что источник заимствования – эстонское siss – «разбойник, грабитель»

[Черепанова, 1983].

О.А. Черепанова полагает, что севернорусское шиш, шишко было заимствовано из финно-

угорских языков как «табуистическое наименование хищных зверьков, в первую очередь

ласки», которая может быть, по поверьям, дворовым духом, «хозяином» (см. ДОМОВОЙ,

ДВОРОВОЙ).

По-марийски «шешке» – табуйстическое, ритуально-почтительное наименование хорька,

ласки; по-башкирски «шэшкэ» – «норка, хорь» и т.д. Мифологизация ласки (как и близких

к ней маленьких хищных зверьков), которая селится поблизости от людей,

прослеживается на всем Русском Севере и северо-западе. По поверьям Псковщины,

«ласка скотину бережет», она «лошадям гривы заплетает» (Муры.).

По мнению О.А. Черепановой, «произошло распространение табуистического

наименования мифологизированного зверька и дворового на ряд иных персонажей и

параллельно – вливание слова шишко в обширное гнездо слов с корнем шиш-

[Черепанова, 1983].

Допуская возможность такого происхождения названия шишок на уровне глубинной

семантики, нельзя не отметить, что в языковом сознании XIX в. наименование шишок в

отношении нечистого духа устойчиво связывается с представлением об его

остроголовости. По распространенным поверьям, нечистые духи, лешие и чаще всего

черти имеют спутанные, «всклокоченные шишом» волосы или сужающуюся кверху

(клином) голову, носят островерхие шапки и т.п., ср.: «Волос шишом стал»; «Все люди

как люди, один черт в колпаке» [Даль, 1882]. Поэтому вероятной представляется связь

названия шишок с «шиш» – «шишка, дуля, кукиш», «островерхая куча, маленькая копна

сена».

Повествования о шишках, нечистых духах, распространены среди крестьян многих

районов России и, в общем, сходны с рассказами о леших, банниках, чертях. В быличках,

недавно записанных на Новгородчине, вездесущие шишки задерживают в лесу коней

припозднившегося путника; они появляются в бане, шишка-черта может показать сыну

колдун; шишок обучает парня игре на гармони: «Я еще слышала вот такой рассказ. В

гармошку кто хочет научитца играть, но не научитца. Ну, парень, может, у колдуна

спрашивал... Стал ходить в байну учитца играть. Все учился, учился. Научился хорошо

играть. И, наверно, шишок там был, что он и говорит, парень: «А что мне тебе платить за

это, что ты меня научил играть в гармонь?» – «А я, – говорит, – стану раком, а ты меня

ударь ногой в ж..., и все». Видишь. Шишок раком стал– этот, и вправду, дурак согласился,

который учился-то. Вдарил его ногой, себе ногу и выбил. А это каменка! Шишок его и

заставил в каменку бить ногой, чтобы вот так и был кривой. А в гармонь-то все-таки

научился играть. Знаете, это вот шишки больше в бане, то и говорят, что в бане ничего

нельзя [нужно вести себя осмотрительно]» (Новг.).

Название шишок, шишко, при его популярности в разных районах России, получило

преимущественное распространение на севере и северо-западе, в районе Средней Волги (с

выходом в Заволжье) и на юге – до Пензы, Саратова, Воронежа и Дона [Черепанова,

1983).

Широко распространены также и разнообразные наименования нечистой силы с корнем

шиш-: шишанка, шишига, шишик; шишимора, шишига и т.п. (см. ниже).

ШИШИГА, ШИШИХА, ШИШИЦА, ШИШИТИХА, ШИШИЧИХА, ШОШЫЧИХА –

нечистый дух, чертовка; водяная чертовка; лешачиха; овинник; черт, бес; баба-яга.

«Да чтоб ее лешие в лесу удавили, чтоб шишиги в реке утопили» (Ю. Урал); «Шошычиха,

лешачиха – то онно» (Печ.); «Ягабиха страшна шошычиха. Баба-яга та же шошычиха и

есть» (Печ.); «Шишига свадьбу играет» (чертова свадьба) [Даль, 1882]; «Вино жрут, как

шишихи» (Печ.).

Шишига, как и другие наименования с корнем шиш- (см. ШИШ, ШИШОК) – родовое,

обобщающее название нечистой силы, которое может быть отнесено и к нечистому духу

неопределенного облика, и к подпольнику, баннику, лешему и т.п.; шишига – злой дух в

подполье дома (Арх.); нечистая сила в бане (Влад., Сарат.).

По мнению В. Даля, шишига – «нечистый, бес», а также «злой кикимора или домовой,

нечистая сила, которого обычно поселяют в овине; овинный домовой» [Даль, 1882].

В великорусских поверьях шишига часто связана с водой, баней и напоминает русалку. Во

Владимирской губернии на Троицу было принято тайно украшать березку для шишиг.

Считалось, что во время праздника шишиги-нечистые пляшут перед такой березкой.

«Шишига предстает в образе скромной, робкой, застенчивой и неповоротливой женщины,

живет в воде, в болоте, часто выходит из воды на берег, а в воде то полощется, то моется...

Живет иногда в лесу. Любит баню и ходит в нее, если дверь в бане оставлена без

молитвы» (Костр.).

Шишигу, похожую на кикимору-пустодомку, представляли ряженые во время Святок: ее

изображали в «бабьем» сарафане, но без кики, с распущенными волосами; шишигой мог

быть и парень, одетый по-старушечьи, в лохмотьях, с горшком на голове вместо

кокошника, который разбивали [Маслова, 1984].

Шишихой, шишитихой, шошичихой может именоваться и чертовка, а также лесной,

водяной дух (лешачиха, русалка); нечистый дух неопределенного, угрожающего облика, а

на Печоре – даже баба-яга.

ШИШИМОРА – черт, бес; нечистый дух в доме; кикимора.

В поверьях ряда районов России шишимора – вариант наименования домашнего духа в

женском облике или кикиморы: на Святках старухи «одевались шишиморами», то есть

наряжались в рвань и пряли, сидя на полатях (по-видимому, пародийно вторя действиям

существ, сходных с кикиморой, суседкой, доманушкой): «Пряху (копыл) ставили меж

ноги... Девушки смеялись над шишиморой, хватали ее за ноги, а она била их палкой»

(Костр.).

ШИШКУН – черт, бес; леший; колдун; знахарь.

Шишкуны – существа, сходные с шишками: нечистые духи, черти. Это по преимуществу

водяные черти, напоминающие по своим характеристикам и хухликов, и шуликунов.

Согласно верованиям крестьян Сибири, в Васильев день на Ангаре вечеринки стараются

окончить до полуночи, «чтобы избежать посещения так называемых шишкунов. Было

однажды... что на вечеринку, затянувшуюся далеко за полночь, прибежали черти в виде

маленьких людей на конских ногах, в «голых париках» (тунгусская одежда), с острыми

головами и разогнали вечеринку».

Отличительная черта шишкунов сибирских поверий – конские ноги; кроме того, в их

облике традиционно подчеркивается остроголовость, отраженная в наименовании шиш-

кун, имеющий голову «шишом», ср.: «С остроголовым (чертом) не шути – перетянет»

[Даль, 1984].

ШИШКУНЬЯ – знахарка, колдунья.

«Ой, да она пошишкует немного, поговорит, пошепчет, поколдует. Шишкунья – женщина,

мужчина – дак шишкун» (Олон.).

ШУЛИКУН, ШУЛИКУН, ШИЛИКУН, ШИЛИКУН, ШЕЛЮКИН, ШИЛИХАН,

ШОЛЫГАН – нечистый дух, черт; водяной; ряженый.

«Шиликуны пришли! Шиликунничать, ходить о Святках переряженным» [Даль, 1882];

«Шуликун утащит кудельку!» (Тобол.).

Шуликун сходен и с водяным, и с чертом (а также с хухликом, шишкуном). По поверьям,

это обычно маленький, мелкий нечистый дух (с кулачок или побольше), редко

появляющийся в одиночку. Шиликуны ходят ватажками. Иногда они остроголовы или

наряжены в остроконечные колпаки (почти общерусское и общеславянское явление; ср.

древнерусские изображения бесов) [Толстой, 1985].

Шуликун – своеобразный «сезонный демон», который появляется из воды на Святки (в

канун Рождества, 6 января), а после Крещения (19 января) снова исчезает в воде. По

некоторым сведениям, «сезонные демоны» выходят из воды и в конце Петрова поста,

оставаясь на земле приблизительно со дня Ивана Купалы до дня Петра и Павла (то есть с 7

до 12 июля) [Толстой, 1974].

Таким образом, время присутствия шиликунов на суше и их наибольшей активности – это

праздники, связанные с зимним и летним солнцеворотами.

«Из воды, из крещенской Иордани после водосвятия они [шиликуны] вылезают, позднее

снова туда возвращаются, но могут забраться и в дома, и тогда в амбарах, благодаря их,

незаметно кончаются припасы» (Якут.) [Толстой, 1985].

В поверьях русского населения Колымы шелюкин – «водяной дух, живущий в проруби и

по ночам выходящий на лед».

Появляясь на земле в Святки, шуликуны, по мнению крестьян Пермской губернии,

«толклись на перекрестках дорог, а также около прорубей, пугая православных». Подобно

вездесущим нечистым духам, чертям и подвластным им проклятым, шуликуны

«подкарауливали все, что кладут не благословясь, и все это была их добыча» (Сиб.). В

Тобольской губернии ленивых прядильщиц, которые не успевали к Святкам выпрясть

куделю, пугали тем, что ее «утащит шуликун». В сибирских деревнях «взрослые пугали

детей словами: «Не ходи в лес – шуликун пымает»« [Толстой, 1985].

Представления об особой активности нечистых во время больших годовых праздников,

летних и зимних солнцеворотов общераспространенны, как и представления о том, что во

множестве появляющиеся во время Святок нечистые духи выходят на землю из воды (и

затем уходят в воду), и наоборот.

По поверьям Ярославщины, в полночь на Богоявление (19 декабря) вода во всех озерах и

реках колышется; «нельзя полоскать белье неделю после водоосвящения, так как когда

погружается в воду крест, то и нечистая сила бежит от него. Если полоскать белье,

нечистая сила схватится и вылезет наверх»; в Новый год черт [водяной] выгоняет

«хватанных» (проклятых) коров к устью какой-нибудь – речки [Бурцев, 1902]; после

Крещения черти прыгают в Иордан (Мурм.) и т.п.

При известной противоречивости поверий, связывающих пребывание нечистых на земле

то с периодом до Крещения, то со временем после него, можно предположить, что именно

вода в определенные периоды года представляется средоточием разнообразных сил и

существ, покидающих ее по разным причинам. Так, согласно поверьям Архангельской

губернии, Дьявол велит нечистым ходить во время Святок по земле, быть поближе к

людям и своей помощью в святочных гаданиях обольщать слабые души.

Святочный мотив присутствия водяных нечистых меж людьми может быть связан и с

характерным для празднования начала года воспроизведением состояния первотворения,

когда мир словно бы заново рождается из хаоса (в том числе водного) и един, еще не

разделен на сферы обитания людей, земных и водяных духов и т.п.

Появляясь на земле во время Святок, нечистые на свой лад отмечают большие годовые

праздники, неотъемлемая часть которых – посещение людей сверхъестественными

существами. Однако шуликун в поверьях, по-видимому, не просто водяной нечистый: его

облик и поведение (маленький рост, вездесущность, похищение неблагословленного,

мелкие проказы) могут быть связаны и с представлениями о шуликунах как о погибших

(проклятых или погубленных матерями, некрещеных) детях, которые пребывают до

времени у нечистых и «выходят погулять» на Святки.

Возможно, что одна из трансформаций образа шуликуна – шилыхан – «мальчишка,

пакостник и шалун». Шилыханы «живут в заброшенных постройках и пустых сараях,

непременно артелями; они дразнят пьяных, кружат их, толкают в грязь; проделки их над

человеком не наносят существенного вреда» (Волог.). Место обитания и занятия

шилыханов в крестьянских поверьях, в общем, характерны для представлений об участи

проклятых, безвременно погибших детей.

Согласно верованиям ряда районов России (Новгородской, Мурманской областей),

проклятые и пропавшие без вести дети, люди могут пребывать под водой у водяных и

даже возвращаться от них (отыскиваясь у крещенской Иордани или в бане именно на

Святки, в Крещение). В облике шуликунов (то появляющихся, то исчезающих), видимо,

все же преобладают черты «сезонных» водяных духов (или проклятых, некрещеных детей,

безвозвратно присоединившихся к сонму водяных обитателей).

Происхождение названия шуликун трактуется по-разному. Д.К. Зеленин полагал, что это

слово не славянского происхождения, и искал его истоки в Волжской Булгарии, считая

заимствованием из тюркских языков.

О.А. Черепанова предлагает финскую этимологию слова шуликун, считая его

«прообразом» мордовское название женского головного убора «шалиган». Н.И. Толстой

возводит этимологию русских слов шУлик, шулИк, шУляк, шульпЕк (означающих

«ястреб, коршун») к праславянскому *sujъ – «левый», «плохой», «нечистый»,

«неправедный», «негодный» (противопоставленному *desnъ – «правый» и *pravъ –

«правый», но чаще «прямой», а также «справедливый», «истинный», «праведный»,

«годный»...). «Негодным», «неправедным» традиционно именуется в поверьях нечистый

дух, откуда могло возникнуть и его название – шуликун (с суффиксом -ун, означающим

действующее лицо).

Н.И. Толстой считает, что слово шуликун, распространенное на севере России и в Сибири,

«не изолировано в славянском мире ни в семантическом, ни в словообразовательном, ни в

этнолингвистическом (и даже чисто этнографическом) отношении», и отмечает, что «в

болгарских родопских диалектах «шулек» – «незаконнорожденный ребенок», а в

южномакедонских кукушских диалектах «шулко» – «обращение к еще не крещенному

мальчику»... Если учесть, что шуликуны бывали особенно активны в период Святок,

которые у сербов назывались некрещеными днями и в качестве таковых воспринимались в

прошлом и на Русском Севере, если учесть, что на том же Севере шуликуны считались

остроголовыми мелкими бесами, похожими на детей, южнославянское соответствие не

покажется случайным» [Толстой, 1985].

На севере России и в Сибири шуликунами именуют также ряженых, которые подражают

«празднующим Святки», посещающим землю сверхъестественным существам, божествам,

нечистым. По сведениям из Тобольской губернии, «шуликунами называются такие

нарядчики, которые одеваются в белое (покойницкая одежда), на голову надевают

остроконечный берестяной колпак, в рот вставляют репные зубы, лицо расписывают себе

углем и белой глиной». Костюм ряженых-шуликунов варьируется, однако общим остается

представление крестьян о том, что рядившиеся на Святки 19 декабря должны омыться в

крещенской Иордани.

ШУМОВОЛОС, ШУМОВОЛОСЫЙ ЛЕШИЙ – нечистый дух; леший с длинными

спутанными волосами.

Длинные, часто спутанные волосы, обилие шерсти, косматость отличают многих

нечистых – от лешего и водяного до черта – и характеризуют их как наделенных

сверхъестественными, колдовскими силами. Волосы, особенно длинные, густые, якобы

способны хранить и испускать магические силы, колдовские влияния (см. ВОЛОСАТИК,

РУСАЛКА). Одно лишь распускание волос русалкой, ведьмой в поверьях иногда

тождественно колдовскому действию.

«Шумоволосыми», обросшими спутанными волосами, «колдующими волосами»

(шуморить – «нашептывать, колдовать» – Олон.) в принципе могут быть названы

различные нечистые духи, однако в бытующих верованиях такое наименование, по

имеющимся пока материалам, встречается редко. Шумоволос упоминается в заговорах,

где его облик подробно не описывается.

В поверьях Заонежья отмечен шумоволосый леший, лесной дух, отличающийся, по-

видимому, обилием растрепанных волос, «шумящий, как лес».

ШУТ, ШУТИК, ШУТНИК – нечистый дух; черт, чертик.

ШУТИХА, ШУТОВКА – чертовка; русалка.

«Шут его бери!»; «Ну его, к шуту!»; «Но шут совал, сам попал»; «Шут, шут, поиграй, да

опять отдай» [Даль, 1882].

Шут – одно из традиционных названий черта во многих районах России (соответственно

маленькие чертенята именуются шутиками). В. Даль полагает, что шут – «всякая нежить,

домовой, леший, водяной» [Даль, 1882].

Шутовками нередко называются существа, сходные со «страшными» русалками, с

проклятыми. Согласно верованиям крестьян Верхнего Поволжья, русалки-шутовки

(лешинки) похожи на людей, но у них лицо без румянца, космы длинные, груди большие.

Их видят в прудах, озерах, проточных водах, где они умываются и «чошутся» [чешутся], и

в это время с волос у них падают блестки. Шутовки едят рыбу и раков. Они любят

париться в банях, где «ржут и шутят», а также ходят в бани, чтобы напрясть себе ниток из

тех, которые оставлены бабами без благословения. Если накинуть на русалку-шутовку

крест, она, как и проклятая, может стать человеком (Влад.).

«Водяные, шуты, шутуля или шотоляги и русалки, лешиньки – шутовки – тоже весьма

похожи на обычных людей» (Влад.). Крестьяне Владимирской губернии утверждали, что

шутов видят редко, и считали их «древними людьми», как и «фараоново войско»,

потопленное в море и обращенное в лягушек (см. ФАРАОН). Таким образом, в поверьях

Владимирщины шуты – нечто среднее между нечистыми духами и проклятыми,

заклятыми людьми.

На Урале шутовки – проклятые бабы, девки, напоминающие русалок. Они обитают под

водой, на дне озер и рек, где у них есть дома, но стремятся проникнуть к людям и даже

выйти за обычных людей замуж. После замужества шутовка становится человеком.

Синонимы названия шутовка – «чертовка, чертеница__________, демоница, омутница. Живет в воде

или около воды, лохматая, черная. Вылезет из воды, распустит клок и чешет волосы. В

общем, шутовка очень схожа с русалкой, каковой здесь совсем не встречается, и даже

имени ее, говорят, не слыхали» (Костр.).

Щ

ЩЕКОТУН, ЩЕКОТАЛКА – детская болезнь; фантастическое существо, тревожащее

детей.

Щекотун, внешний облик которого в поверьях не описывается, по-видимому, сходен с

полуночником. Он упоминается в заговорах с целью изгнания назойливо тревожащих

ребенка существ, которые персонифицируют бессонницу, например: «Матушка заря

утренняя Мария, вечерняя Маремьяна, возьми у младенца полуношника и щекотуна из

белого тела, из горячей крови» (Енис.).

По поверьям Вологодчины, духи лаюн и щекотун охраняют клады.

В широком смысле щекотуны – многие сверхъестественные существа, особенно

«защекачивающие» людей русалки, леший (однако прямо щекотунами они не

именуются).

Я

ЯГА, ЯГА-БАБА, ЯГАЯ БАБА, ЯГАБИХА, ЯГАБОВА, ЯГАЯ, ЯГИНИШНА, ЯГИХА,

ЯГИШНА – баба-яга, сказочный персонаж, обитающий в дремучем лесу; ведьма.

«На печи, на девятом кирпичи лежит баба-яга, костяная нога, нос в потолок врос, сопли

через порог висят, титьки на крюку замотаны, сама зубы точит» [Афанасьев, 1957]; «Баба-

яга, костяная нога, в ступе едет, пестом упирается, помелом след заметает» [Даль, 1882];

«Баба-яга их напоила, накормила, в баню сводила» [Афанасьев, 1957]; «Во ржи, говорят,

тоже баба-яга бегала, волоса у нее распущены» (Печ.).

В. Даль пишет, что яга – «род ведьмы или злой дух под личиною безобразной старухи».

«Кости у нее местами выходят наружу из-под тела; сосцы висят ниже пояса; она ездит за

человечьим мясом, похищает детей, ступа ее железная, везут ее черти; под поездом этим

страшная буря, все стонет, скот ревет, бывает мор и падеж:; кто видит ягу, становится

нем» [Даль, 1882].

Яга живет «в глухом лесу, вне обычной сферы жизни человека; ее вид и положение в

избушке противоестественны: «ноги на порожке, губы на сошке, руки из угла в угол, нос в

потолок»... руками она «в печку садит вместо лопаты, ногами уголье выгребает, языком

печку лижет»« [Черепанова, 1983]. Яга может быть слепой на один глаз. Она

оборачивается змеихой, кобылой, коровой, деревом, различными предметами.

О бабе-яге, отталкивающего вида лесном божестве, колдунье, которая обладает

многообразной властью, повествуют в основном сказки. Анализу этого образа посвящено

много исследований, в том числе фундаментальные труды А.А. Потебни [Потебня, 1865]

и В.Я.Проппа [Пропп, 1986]. В.Я. Пропп считает образ бабы-яги трансформацией образа

архаического божества, некогда главенствовавшего в обрядах инициации, посвящения

(первоначально, возможно, такое божество имело облик женщины-животного) [Пропп,

1986].

Особое внимание привлекает костеногость, одноногость бабы-яги, связываемая с ее

некогда звероподобным или змееподобным обликом: «Культ змей как существ,

сопричастных к стране мертвых, начинается, по-видимому, уже в палеолите. В палеолите

известны изображения змей, олицетворяющих преисподнюю. К этой эпохе относится

возникновение образа смешанной природы: верхняя часть фигуры от человека, нижняя от

змеи или, может быть, червя» [Лаушкин, 1970]. По мнению К.Д. Лаушкина, считающего

бабу-ягу богиней смерти, одноногие существа в мифологиях многих народов так или

иначе связаны с образом змеи (возможное развитие представлений о подобных существах:

змея – человек со змеиным хвостом – одноногий человек – хромой и т.п.). В.Я.Пропп

отмечает, что «Яга, как правило, не ходит, а летает, подобно мифическому змею,

дракону». «Как известно, общерусское «змея» не является исконным названием этого

пресмыкающегося, а возникло как табу по связи со словом земля – «ползающая по

земле»«, – пишет О.А.Черепанова, высказывая предположение, что исконным, не

установленным пока названием змеи могло быть яга [Черепанова, 1983].

Один из возможных отголосков давних представлений о таком змееподобном божестве –

прослеживаемый в верованиях крестьян ряда губерний России образ огромной лесной

(белой) или полевой змеи, которая властна над скотом, может наделить всеведением и т.п.

(см. БЕЛАЯ ЗМЕЯ, ЗМЕЯ, ЗМЕЙ).

В русских сказках яга-баба охраняет вход в иной мир, в царство мертвых, одновременно

она мать и «хозяйка» зверей: «...смерть на некоторой стадии мыслится как превращение в

животных. Но так как смерть есть превращение в животных, то именно хозяин животных

охраняет вход в царство мертвых (то есть в царство животных) и дает превращение, а тем

самым власть над животными, а в более позднем осмыслении дарит волшебное животное»

[Пропп, 1986].

Образ бабы-яги в сказках слагается из разных деталей. По мнению В. Я. Проппа, «сказка

знает три разные формы яги». Это, во-первых, «яга-дарительница, к которой приходит

герой. Она выспрашивает героя (или героиню), вручает коня, богатые дары и т.п. Второй

тип – яга-похитительница, уносящая детей, которых она пытается изжарить (затем

следует бегство и спасение). Третий тип – яга-воительница, прилетающая к героям в

избушку, вырезающая у них из спины ремень и т.п. В.Я. Пропп считает образы яги-похи-

тительницы и яги-дарительницы состоящими в теснейшем историческом родстве,

связанными с комплексом посвящения и представлениями о прибытии человека в царство

мертвых. Он полагает, что некогда существовавший обряд посвящения превращение

отразился в сюжетах сказок.

В сказочных сюжетах яга-баба – своеобразный проводник в иной мир; она испытывает

героев, нередко помогает тем, кто эти испытания выдерживает.

Для бытующих поверий XIX-XX вв. «сказочный» образ яги-бабы не характерен; лишь

иногда о бабе-яге повествуют как о существе относительно реальном.

Так, крестьяне Ярославской губернии рассказывают, что баба-яга живет с дочерью

Маринкой в болоте, в лесу (в доме на куриных ножках, на веретенной пятке). Она

мохнатая, косматая. Одежда на бабе-яге белая или «как на ели кожа», на голове повойник.

В доме она «прядет, сидя на брусу». Баба-яга стремительно бегает и при этом «помелом

себя бьет, чтобы шибче бежать»,

В таком облике бабы-яги проглядывают черты лесного, а также стихийного, летающего

божества, духа (см. ЛЕШИЙ, ВИХРЬ). Она напоминает и обитающих в избе, «прядущих

судьбы» кикимору, суседку, доминушку; напоминает и ведьму.

По-видимому, трансформировавшиеся в сказочном образе бабы-яги представления о

древнем, наделенном универсальной властью божестве отразились в обликах и целого

ряда более «специализированных» мифологических персонажей, вера в реальность

которых сохранилась в XIX в.

Ягой-бабой (егибовой, егибицей) крестьяне некоторых районов России именовали во

многом сходную с ягой по облику и «занятиям» ведьму, колдунью.

«С проявлением земледелия и земледельческой религии вся «лесная» религия

превращается в сплошную нечисть, великий маг – в злого колдуна, мать и хозяйка зверей

– в ведьму, затаскивающую детей на вовсе не символическое пожирание» [Пропп, 1986].

И у бабы-яги и у ведьмы длинные, косматые волосы; колдунья, ведьма, как яга, может

быстро перемещаться, летать на помеле, ухвате; подобно бабе-яге, ведьма связана с

очагом, печью, часто колдует возле печи, на печном шестке; она наделена способностью

оборачиваться в птиц, животных, сама оборачивает людей, может испортить их, лишить

жизни и т.п. (см. ВЕДЬМА).

В ряде районов России ягой-бабой (подчеркивая необычность, загадочность,

отталкивающий облик такого существа) именуют лешачиху, полудницу: «Яга-баба –

лешачиха» (Арх.); «Во ржи, говорят, тоже баба-яга бегала, волоса у нее распущены»

(Печ.).

* * *

СЛОВАРЬ УСТАРЕВШИХ И ДИАЛЕКТНЫХ СЛОВ

Балчина туча.

Бахилы рабочие сапоги, обычно без ранта и каблуков, с круглыми носками и

высокими голенищами.

Большой угол передний или красный угол в избе, где стоят иконы.

Бурак (зд.)сосуд из бересты цилиндрической или круглой формы.

Валек круглый длинный брусок из дерева или другого материала, имеющий

различное применение (для теста, для обмолота и т.п.).

Венец (зд.) нижний ряд бревен в срубе,

Верес можжевельник.

Верея столб, на который навешиваются ворота; косяк у дверей, ворот;

толстый столб, поддерживающий крышу (сарая).

Верша плетень из ивовых прутьев; рыболовная снасть.

Вица гибкий удобосвиваемый прут, ветки; веревка из прутьев, коры.

Гайтан шнурок или тесьма; лента, цепочка,

Гардены занавески, гардины.

Голбец отгородка или чулан возле русской печи; помост над чуланом сбоку

печки; помост над входом в подполье; пристройка к печи в виде

лежанки; вход в подполье; подполье; пространство под печью;

надгробный памятник в виде сруба с крышей на два ската и с крестом.

Голик веник без листьев.

Гумно помещение, сарай для сжатого хлеба; площадка для молотьбы.

Дверсливый,

дверстливый,

дверстяной

легко рассыпающийся, похожий по строению на древесину.

Дековаться дурачиться, издеваться, запутывать, сбивать.

Дойница подойник; сосуд для хранения сметаны, молока.

Домовище,

домовница

гроб; сруб над могилой; дом, постоянное жилье.

Дролиться любить; ухаживать за кем-то, проводить с кем-то время.

Дубцы прутья, хворостины; розги, палки.

Ерик непроточный рукав реки; небольшое озеро на месте старого русла реки;

лог в прибрежной полосе, затопляемый разливом; овраг.

Жаровая ель, –

жаровАя,

жарОвая

ель с мелкослойной древесиной, дающая много жара при горении;

высокоствольная, прямая ель.

Житник хлеб из житной (ячменной) муки; пирог или лепешка из житной муки.

Жито всякий хлеб в зерне или на корню; ячмень (северное), рожь (южное);

всякий яровой хлеб.

Зааминить оградить, лишить злые силы действенности произнесением слова

«аминь» (трижды).

Завертка веревочная, ременная или сплетенная из прутьев петля, с помощью

которой оглобли прикрепляются к саням.

Загнета,

загнета,

загнетка,

загнетка

зольник русской печи.

Заговенье,

загвенье

__________последний день перед постом, в который разрешается есть скоромное.

Загород,

загородь

изгородь; (зд.) часть двора, отгороженная для скота.

Заездок (зд.) невод; плетень, которым перегораживают реку, чтобы сдержать

ход рыбы.

Заложные «нечистые» покойники, погребенные особым способом (без отпевания,

под каменной кладкой и т.п.).

Залом скрученный (сломанный) пучок колосьев, который обычно делается

колдуном или ведьмой.

Зарод большой стог сена (не круглой кладки, а продолговатой).

Застреха,

застреха

жердь, перекладина, поддерживающая крышу избы, сарая и т.п.; желоб

на нижнем краю крыши; толстая балка на краю крыши.

Затон залив, образовавшийся во время половодья; длинный непроточный

залив; запруда, плотина в реке, озере для ловли рыбы; место, где бывает

много рыбы.

Истопка (зд.) место в печи, где сжигают дрова, топка.

Калита кошель, кошелек; кожаный мешочек для денег и разных мелочей,

подвешиваемый к поясу.

Каменка (зд.) банная печь.

Кила, кила нарыв, чирей, карбункул; опухоль; переходящая с места на место

ломота.

Комяга (зд.) выдолбленное из одного дерева корыто для кормления или поения скота.

Копань яма, вырытая для сбора дождевой воды; неглубокий колодец без сруба;

искусственный пруд.

Кормчая кормчая книга, сборник церковных и светских законов.

Корщик кормщик, рулевой.

Костер дров куча или укладка дров.

Крестова крестная мать.

Кресты (зд.) перекресток.

Кросна ручной ткацкий станок; нитяная основа при тканье на ручном станке; полотно,

вытканное на кроснах.

Крюкушки место за спиной, заплечье, закорки.

Кудель, куделя вычесанный и перевязанный пучок льна или пеньки, заготовляемый для пряжи; лен;

пряжа.

Кут (зд.) угол в избе (чаще всего под образами или около печи).

Кутья (зд,) разваренные и подслащенные пшеничные зерна.

Луда (зд.) мель, мелкое каменное место.

Лутошка липа, с которой снята кора, содрано лыко; липовая палка, палочка без коры, лыко,

палка.

Матица, матка средняя потолочная балка в избе.

Молодик молодой месяц (в первой четверти).

Молотило приспособление для ручной молотьбы; цеп.

Мост (зд.) деревянный пол в избе; сени.

Наросное перо наростное перо, хвостовой плавник (?).

Науз ладанка, талисман от сглаза.

Нелегченный,

– нелегченный

(конь)

некастрированный конь.

Новина

(новИна,

новинА)

расчищенное место под пашню; хлеб нового урожая; узкий.

Номоканунец номоканон, кормчая книга, свод церковных законов (худой номоканунец –

искаженный номоканон).

Обаянник красноречивый человек; колдун.

Обаять оговорить, сглазить, очаровать, околдовать.

Овин постройка, которая может включать помещения для сушки снопов и для молотьбы.

Ожиг, ожИг палка, которой шевелят огонь в теплине камина, кочерга.

Окрутить одеть, нарядить; одеть к венцу; снарядить, снабдить; обмануть.

Отвод (зд.) ворота в ограде села; полевая изгородь.

Относ (зд.) вещь или съестное, положенные где-либо для избавления от порчи,

болезни, несчастий.

Пазуха овина отверстие для подачи снопов; для подачи жара снизу; часть овина от

отверстия (лаза) до стены.

Пахтать,

похтать

взбивать.

Первак (зд.) первый рой пчел.

Передний угол красный угол в избе, где находятся иконы.

Перемет поперечная балка, соединяющая стропила или столбы; насест для кур;

рыболовная снасть; силок.

Печной столб столб у свободного угла русской печи, на котором крепятся два бруса-

воронца.

Поветь, поветь,

поветка,

поветка

сарай; хлев; навес, крыша над двором; крытый двор.

Погост кладбище; сельский приход.

Подовин нижняя часть овина (яма под сушилом, где разводится огонь).

Поезжане гости на свадьбе; участники свадебного поезда.

Покрученик рабочий на промысле, обычно из доли, пая промысла, на хозяйском

содержании.

Полдензи полденьги или полденьга, полушка. Деньга – серебряная монета, с

XVIII в. могла быть медной; 200 монет (чеканенных из гривны серебра)

составляли московский рубль.

Полок доска или прилавок (стол, ларь), приделанный на ребро к стене.

Поперешный (зд__________.) поперечный человек, противник, спорщик; человек, наделенный

недобрым колдовским влиянием, идущий и поступающий «поперек».

Портяна,

скатерка

скатерть из грубой ткани, холста (порт – посконная, из конопляных

волокон, пеньковая и льняная грубая пряжа).

Портно узкий грубый холст.

Посиделка,

посиделки

сборища крестьянской молодежи по осенним и зимним вечерам.

Править (зд.) прямить, исправлять; лечить.

Призоры порча от дурного глаза (опризорить – сглазить).

Прикос порча.

Припечек место перед печью, перед топкой; лежанка при печи; опечье, основа

печи, подпечье.

Присучить впутать, втянуть; присушить, притомить; приворожить; навести сухоту.

Причища причина (болезни); порча; притка; неприятный случай, беда.

Причуженье привиденье; обман чувств.

Разговеться впервые после поста поесть скоромного.

Рига сарай для сушки снопов и молотьбы.

Росстань пересечение дорог, перекресток (где разлучаются, расстаются).

Рунцо овечья шерсть.

Сергач тот, кто водит медведя.

Смурый кафтан темного цвета из некрашеного сукна, из мешаной темной

кафтан шерсти.

Сноха жена сына; невестка; жена деверя.

Спорина рост, изобилие, прибыль.

Становой

урядник

нижний чин полиции, подчиненный становому приставу (стан – полицейская

территориальная единица, на которые делились уезды).

Страстная

свеча

свеча, горевшая во время чтения 1 2-ти Евангелий на Пасху.

Сутнее окно окно у переднего (красного) угла или у печного угла.

Сушило часть овина; высокие жерди с решетником, где сушатся снопы.

Теплина огонь в овине, овинной яме или печи.

Титешный грудной.

Тонская изба жилое помещение на тоне.

Тоня место, где ловят рыбу; рыбная ловля.

Торос (зд.) зимний промысел зверя.

Тупица тупой нож или скобель для скорняжных работ.

Тын деревянный сплошной забор, частокол.

Херувимская херувимская песнь, исполняемая во время обедни при торжественном

начале литургии верных, когда открываются царские врата.

Чернобыльник быльняк, будильник__________, крупный вид полыни.

Черный мурин негр, мавр.

Чесало гребень.

Шамшура Женский головной убор.

Шанежка,

шанечка

род ватрушки, сочня или простой лепешки.

Шесток площадка перед устьем русской печи.

Шлапатать шлепать, шуметь.

* * *

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Авдеева К. А. Записки о старом и новом русском быте. СПб., 1842.

2. Аничков Е. В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914.

3. "Аномалия" (газета о непознанном), 1991, № 4, 6; 1992, № 2, 5, 1991, 1992 7, 12.

4. Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. В 3-х т. М., 1957.

5. Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. т. 1-3. М., 1865-1869.

6. Бажов П. П. Сочинения. В 3-х т. М., 1952.

7. Байбурин А. К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983.

8. Балов А. Овинные именины. - Живописная Россия, 1901, № 55.

9. Балов А. Очерки Пошехонья. - Этнографическое обозрение, 1901, № 4.

10. Барсов Е. В. Об олонецких древностях. - В кн.: Олонецкий сборник. Вып. 3.

Петрозаводск, 1894.

11. Барсов Е. В. Причитания Северного края, собранные Е. В. Барсовым. Ч. 1. М., 1872.

12. Барсов Е. В. Северные сказания о лембоях и удельницах. - Известия имп. о-ва

любителей естествознания, антропологии и этнографии. Т. 13, кн. 3. М., 1874.

13. Берггольц О. Ф. Из дневников/ Публ. М. Ф. Берггольц. - Знамя, 1991, № 3.

14. Блок А. А. Поэзия заговоров и заклинаний. - Собр. соч. В 8-ми т. М.- Л., 1962. Т. 5.

15. Богаевский П. Заметка о народной медицине. - Этнографическое обозрение, 1889, кн.

1.

16. Бурцев А. Е. Обзор русского народного быта северного края. Т. 1- 3. СПб., 1902.

17. Буслаев Ф. Бес/ Мои досуги. Ч. 2. М., 1886.

18. Виноградова Л. Н. Мифологический аспект полесской "русальной" традиции. - В кн.:

Славянский и балканский фольклор: Духовная 'культура Полесья на общеславянском

фоне. М., 1986.

19. Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1.

Харьков, 1916.

20. Гельгардт Р. Р. Избранные статьи. Калинин, 1966.

21. Даль В. О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. СПб.- М., 1880.

22. Даль В. Пословицы русского народа. В 2-х т. М., 1984.

23. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб.- М, 1880- 1882.

24. Ефименко П. С. Демонология жителей Архангельской губернии. - В кн.: Памятная

книжка Архангельской губернии на 1864 год. Архангельск, 1864.

25. Ефименко П. С. Труды по этнографии русского населения Архангельской губернии.

- Труды этнографич. отдела Общества любителей естествознания, антропологии и

этнографии. Кн. 5, вып. I. М., 1877; Кн. 5, вып. II. М., 1878.

26. З- ин П. Русская простонародная медицина. - Руководство для сельских пастырей,

1882, № 27- 28.

27. Забылин М. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М.,

1880.

28. Заполъский М. Чародейство в северо-западном крае в XVII-XVIII вв. -

Этнографическое обозрение, 1890, № 2.

29. Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М., 1991.

30. Зеленин Д. К. Очерки русской мифологии. Вып. 1. Пг., 1916.

31. Зеленин Д. К. Табу слов у народов восточной Европы и северной Азии. - В кн.:

Сборник музея антропологии и этнографии. Т. 9. Вып. 2. Л., 1930.

32. Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах восточноевропейских народов.

М.- Л., 1937.

33. Зиновьев В. П. Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири/

Сост. В. П. Зиновьев. Новосибирск, 1987.

34. Иваницкий Н. Заметки о народных верованиях в Вологодской губернии. -

Этнографическое обозрение, 1891, кн. 10, № 3.

35. Иванов В. В. Змей. - В кн.: Мифы народов мира. В 2-х т. Т. 1. М., Сов. энциклопедия,

1980.

36. Иванов В. В. Мотивы восточнославянского язычества и их трансформации в русских

иконах. - В кн.: Народная гравюра и фольклор в России XVII-XIX вв. М., 1976,

37. Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М.,

1974.

38. Кагаров Е. Г. Мифологические очерки. Харьков, 1913.

39. Карнаухова И. В. Сказки и предания Северного края/ Зап., вступит, статья и

коммент. И. В. Карнауховой. - Асайегша, 1934.

40. Карнаухова И. В. Суеверия и бывальщины. - В кн.: Крестьянское искусство СССР:

Искусство Севера. Л., 1928. Ч. 2.

41. Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явление русской народной жизни.

Новгород, 1900.

42. Лаушкин К. Д. Баба Яга и одноногие боги. - В кн.: Фольклор и этнография. Л., 1970.

43. Лосев А. Ф. Демон. - В кн: Мифы народов мира. В 2-х т. Т. 1. М., Сов. энциклопедия,

1982.

44. Лосев А. Ф. Посейдон. - В кн.: Мифы народов мира. В 2-х т. Т. 2. М., Сов.

энциклопедия, 1982.

45. Лосев А. Ф., Диалектика мифа. - В кн.: Философия. Мифология. Культура. М, 1991.

46. Майков Л. Великорусские заклинания. СПб., 1869.

47. Макаренко А. Сибирский народный календарь в этнографическом отношении:

Восточная Сибирь. Енисейская губ. - (Зап. Имп. Русск. Географич. о-ва по отд. этн. т.

36) СПб., 1913.

48. Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903.

49. Маслова Г. С. Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и

обрядах XIX - нач. XX в. М., 1984.

50. Мокиенко В. М. Образы русской речи. Л., 1986.

51. Нидерле Л. Славянские древности. М., 1965.

52. Никифоровский М. Русское язычество. М., 1875.

53. Пащенко С. Водяной: Из мира народных поверий. - Живописная Россия, 1905, № 20.

54. Познанский Н. Ф. Заговоры: Опыт исследования происхождения и развития

заговорных формул. Пг., 1917.

55. Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975.

56. Попов М. И. Описание древнего славянского языческого баснословия, собранного из

разных писателей и снабденного примечаниями. СПб., 1768.

57. Потебня А. 1). О некоторых символах в славянской народной поэзии. 2). О связи

некоторых представлений в языке. 3). О купальских огнях и сродных с ними

представлениях. 4). О Доле и сродных с нею существах. 2-е изд. Харьков, 1914.

58. Потебня А. О мифологическом значении некоторых обрядов и поверий. М., 1865.

59. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986.

60. Пропп В. Я. Фольклор и действительность. Л., 1979.

61. Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1987.

62. Рыбников П. Н. Заонежские поверья. - В кн.: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым.

2-е изд. М., 1910.

63. Рязановский Ф. А. Демонология в древнерусской литературе. М., 1915.

64. Сахаров, 1849 - Сахаров И. Сказания русского народа. Т. 2. СПб., 1849.

65. Свящ. Н. Н. Н...лов. Праздник Благовещенья в Саранском уезде Пензенской

губернии. - Этнографическое обозрение, 1891, № 4.

66. Смирнов И. Вера в метаморфоз /превращения/ и ее значение. - Этнографическое

обозрение, 1890, № 3.

67. Смирнов И. Наброски из истории финской культуры. - Этнографическое __________обозрение,

1891, № 1.

68. Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. Т. 1- 4. М.,

1837- 1839.

69. Соболев А. Н. Загробный мир по древнерусским представлениям. Сергиев Посад,

1913.

70. Соловьев В. Первобытное язычество, его живые и мертвые ос татки. - Собр. соч. В 8-

ми т. Т. 6. СПб., б. г.

71. Соловьев Вл. Об упадке средневекового миросозерцания. - Собр. соч. В 2-х т. Т. 2.

М., 1988.

72. Спенсер Г. Д. Основания социологии. СПб., 1898.

73. Столяр А. Д. О генезисе изобразительной деятельности и ее роли в становлении

сознания. - В кн.: Ранние формы искусства. М., 1972.

74. Сумцов Н. Ф. Злыдни в бочке. - В кн.: Сборник в честь семидесятилетия проф. Д. Н.

Анучина. М., 1913.

75. Сумцов Н. Ф. Культурные переживания. Киев, 1890.

76. Терещенко А. Быт русского народа. Т. I- VII. СПб., 1848.

77. Токарев, 1957 - Токарев С. Религиозные верования восточнославянских народов XIX

- начала XX века. М.- Л., 1957.

78. Токарев, 1990 - Токарев С. Ранние формы религии. М., 1990.

79. Толстой, 1974 - Толстой Н. И. Из заметок по славянской демонологии. 1. Откуда

дьяволы разные. - Материалы симпозиума по вторичным моделирующим системам.

1 (5). Тарту, 1974.

80. Толстой, 1976 - Толстой Н. И. Из заметок по славянской демонологии. 2. Каков

облик дьявольский? - Народная гравюра и фольклор в России XVII- Х-1Х вв. М.,

1976.

81. Толстой, 1985 - Толстой Н. И. Заметки по славянской демонологии. 3. Откуда

название "шуликун"? - Восточные славяне. Языки. История. Культура. К 85-летию

акад. С. И. Борковского. М., 1985.

82. Успенский А. И. Бес. - Золотое руно, 1907, № 1.

83. Успенский, 1982- Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских

древностей. М., 1982.

84. Ушаков, 1896 - Ушаков Д. Материалы по народным верованиям великороссов. -

Этнографическое обозрение, 1896, кн. 29- 30, № 2- 3.

85. Фомин-Светляк А. В. Словарь местных слов Лодейнопольского округа

Ленинградской области. 1928, 1930, шифр № 154.

86. Фрейденберг О. А. Миф и литература древности. М., 1978.

87. Харитонов А. Очерк демонологии крестьян Шенкурского уезда. - Отечественные

записки, 1848, № 3-4.

88. Харузина В. Н. К вопросу о почитании огня. - Этнографическое обозрение, 1906, №

3- 4.

89. Худяков И. А. Великорусские сказки в записях И. А. Худякова. М.-Л., 1964.

90. Цивьян Т. В. Дом в фольклорной модели мира. - Труды по знаковым системам, 10.

Тарту, 1978.

91. Черепанова О. А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л., 1983.

92. Чубинский П. П. Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-

русский край. т. 1-7. СПб., 1872-1878.

93. Чулков М. Д. Словарь русских суеверий. СПб., 1782. Чулков М. Д. Абевега русских

суеверий. М., 1786.

94. Шайжин Н. Олонецкий край. - В кн.: Памятная книжка Олонецкой губернии на 1909

год. Петрозаводск, 1909.

95. Шеппинг Дм. Мифы славянского язычества. М., 1849.

96. Штернберг Л. Я. Первобытная религия в свете этнографии. Л., 1936.

97. Элиаде М. Космос и история. М., 1987.

98. Юдин Ю. Русская бытовая сказка: Автореферат, докт. дисс. Л., 1991.

Литературно-художественное издание

Марина Никитична Власова

Новая АБЕВЕГА русских суеверий

Ответственный редактор Ольга Давтян

Художник Борис Забирохин

Художественный редактор Валерий Гореликов

Технический редактор Татьяна Харитонова

Верстка Аллы Тарасовой

Корректоры Татьяна Андрианова, Елена Шнитникова,

Елена Омельяненко

Подписано в печать с оригинал-макета 23.12.94.

Формат издания 70Х100 1/16 Гарнитура Балтика.

Печать офсетная. Усл. печ. л. 30,96. Тираж 10000 экз.

Изд. № 469. Заказ № 1046.

Издательство «Северо-Запад».

191187, Санкт-Петербург, наб. Кутузова, 6.

Отпечатано с оригинал-макета

в ГПП «Печатный Двор» Комитета РФ по печати.

197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.__